Caught by poison

Sink into the wasteland underneath, Stay for the night, I'll sell you dream.

Сутками ранее.

— Трин, прошу, только не ты! — Иккинг отходит ещё на шаг, утыкается лбом в мачту и вздыхает. Сейчас он хотел просто спокойного трёхдневного плавания до бухточки, где всё готово для полной переправы их в Холмы. Их там ждут, и это всё о чём хотелось бы думать. Но назойливая мысль, всё не дающая ему никакого покоя уже как час, хотела быть сейчас рядом с кузней и помогать в подготовке. Мысль была сильна, но приказ в голове сильнее, отчего приходилось ходить туда-сюда по кораблю, словно приведение, пугая поведением детишек поменьше. Некоторые из них хотели его взбодрить, личный лечащий врач в лице Хульды почитать нотацию о правильности этих действий, а теперь и Трин. Ему хватает внутреннего диалога с самим собой, который ему ни разу не нравился, но противиться ему было ещё тошнее. Хэддок таки находит себе место на самом носу корабля, потирая нос от солёных брызг, которые всё-таки доходят до его лица. Море удивительно спокойное, и попутный ветер обещает, что они прибудут даже быстрее положенного, если ничего не изменится. От этого становится как-то поразительно спокойно и голову заполняет синий океан и скалы по правому борту, крик чайки и морская соль. И всё это так напоминает ему о прошлом годе, когда они с Беззубиком летели над таким же спокойным океаном, любуясь недавно открытыми для себя островами. Его карта тогда росла в геометрической прогрессии всего за один полёт. Полёт... Он чуть прикрывает глаза, расставляя руки в стороны, представив под собой не деревянную карму корабля, а седло с лучшим другом. Фантазия, кроткая и тяжёлая на сердце, оседает где-то в груди сладким и волнительным чувством, лишь после которого он открывает глаза. Благодаря обретённому в голове спокойствию юноша всё-таки возвращается к людям. Дети помладше играют в ладушки с какой-то женщиной из деревни, те кто чуть старше просто болтают о своём, кажется, рассказывают истории связанные с их отцами и дедами. Одинокая Трин у мачты кажется ему верным маршрутом, и потому он следует к ней, чуть задевает протезом доску, практически падает, но удерживает равновесие. Возможно его любовь к неловким ситуациям и общая неуклюжесть не исчезнет никогда. — Извини, мне надо было проветриться. Всё ещё не могу поверить, что мы уже как часа три на воде. — Не стоит извиняться. Я и сама тогда не знала, что именно хочу тебе сказать, — девушка лучезарно улыбается, будто бы облачность в небе совсем не мешает светит солнцу прямо перед ним. Тёплое чувство, так же вызывающее лёгкую тоску. — Сегодня на обед уха. Жаль, но меня выгнали с кухни, сказав, что в этот раз я пассажир. А у меня руки так и чешутся что-то приготовить. Я не могу так много сидеть без дела! — чужая жалоба вызывает тихий смех, — Не смешно! Три дня плыть, я же так с ума сойду. Если не позволят хотя бы помыть посуду — я за себя не ручаюсь! Иккинг вновь оглядывает светлую девочку с косой, надувшая покрасневшие от лёгкого мороза щёки, и в лёгком порыве обнимает её, выдыхая тихо-тихо куда-то ей в макушку. Та затихает, а после, отчего-то, затихает всё вокруг. Даже чайки.

***

— Хей-хей, поосторожнее, ты же порежешься! — уворачиваясь от клинка, Хенрик выдаёт какую-то глупую усмешку, явно не собираясь получать шрамы от слишком прыткого мальчишки. Вообще его удивление, что Хэддок владеет мечом на вполне приличном уровне его даже бесит. Недооценённый противник всегда опасен, но всё равно ощущение, что опасный противник это ребёнок, оседает где-то в глотке с противным рычанием. Юноша же не хочет говорить, вновь нападает, делая выпад, заставляя своего противника вновь отступить к карме. С тяжёлым мечом наперевес, Хенрик был слишком медлителен для него и это было большим преимуществом. Если бы они дрались один на один. Большой корабль, поджидавший за скалой был неожиданностью, пугающей, как и его почерневшие от лет и копоти паруса. Корабль-призрак, слишком быстро вжавший их судёнышко в берег казался чем-то из фантазии, страшного сна, но был столь же реален, как и напавшие на них викинги. Гриммель, само собой, оставил им пятнадцать человек для охраны, и этого бы вполне хватило для средней атаки пиратов. Но видя, как уже шестой человек падает за борт Иккинг понимает как их мало. И понимает, как же сильно его противник изучил всё, прежде, чем напасть. Он хорошо знал Гриммеля, хорошо знал его солдат, слишком хорошо, чтобы не воспользоваться появившимся шансом. — Между прочим человека, которого ты так жестоко убил, я знал. У него ведь дочь осталась, не мучают муки совести? Лишь заговаривает зубы, и, возможно, попытка удалась бы, если бы мальчишка всё помнил. Сейчас для него это словно новая информация, и лишь на доли секунды он позволяет возникнуть вопросу в голове. Он убил человека, когда был там? Но это сейчас не важно. Мозг понимает, что им бой не выиграть, так что лучше хотя бы пережить его с меньшими потерями. Гриммель же приказал ему перед самым отплытием. Так что давай, тугодумная голова, самое время заработать! — Ты ведь наверняка здесь с какой-то целью. Хотел бы всех убить — просто расстрелял бы из пушек. Что тебе надо? — До тошноты сообразительный. Ты меня этим так выводишь из себя, кто б знал, — мужчина напротив улыбается, его меч укладывается на плечо, — Мне всего лишь сказали забрать пару пленных. Воины, которые защищают этих целей, в живых оставлять не обязательно, верно? — Если я сдамся добровольно, то атака прекратиться? Секунды молчания, по чужому лицу ползёт победная улыбка. Всё так легко? Ну, да. Вождь без племени всё равно думает о людях рядом, ему важны чужие жизни, даже если это жизни тех, кто пленил его. С кем он живёт уже не первый месяц. Свист выдаётся громким, особенно с наставший после тишиной. Краткое сражение на миг прекращается, все обращают ни них внимание. На него конкретно. Иккинг никогда не видел в этом человеке кого-то, кто любит внимание. Но сейчас как раз улавливает в чужих глазах огонёк самолюбования. — Сворачиваемся. Бой не продолжится дальше, если все вы сейчас сойдёте на берег. Кроме тебя, конечно же, — парня обнимают за плечи, неприятно и тянуще. Его меч давно свалился на пол рядом, и можно было бы сейчас подхватить его, воткнуть в чужую грудь, но нет, тогда бой возобновиться и пострадает ещё больше людей, которые, пусть и понемногу, стали заменять ему дом. — Ты что такое говоришь? Иккинг, не надо жертвовать собой опять! — Трин возникает перед ним слишком внезапно, преграждает путь, и её розовые щёки на сей раз не надуты из-за шутки. Перехватывает дыхание, потому что человек рядом будто поймал новую идею, у него новый план. Это читалось по лёгкому вздрагиванию, хмыку и новой мерзопакостной улыбке. — А ведь она права, вождь. Чего только ты постоянно геройствуешь? — толчок в спину выбивает из равновесия, заставляет упасть и издать лишь "Нет!", но уже обернувшись, он видит девичью ручку в чужой руке, сжимающей слишком сильно, чтобы та почти что не кричала, —Пакуем всех детишек, прихватите Хэддока с собой. Если остальные начнут сопротивляться — прирежьте к чёртовой матери.

***

Не проходит и пары часов, как он вновь стоит здесь на одной ноге. В этой мерзкой каюте. В его каюте. Драго сидит на своём кресле, покручивает в руках маленький дротик с ядом, обдумывая, куда прицелиться на сей раз. У Хэддока красная щека, горящий синяк под рёбрами и отдавленные пальцы на левой руке. Содранный ошейник валялся где-то сзади вместе с культяпкой, которую срывали в спешке. Рубашка расстёгнута, в животе уже торчит два дротика, в груди ещё один, и последний в ноге, аккурат попал рядом с клеймом. Он заставил всё вспомнить, а теперь нашёл новую игру. В горле стоит ком, юношу практически тошнит от этого человека, но больше сейчас концентрируется, чтобы не упасть. В этом смысл игры — упадёшь, и будешь наказан. На усмотрение хозяина. Даже в мыслях так называть Драго подобно стухшей рыбе на языке. — Столько проблем с тобой. Мы бы напали внезапно, а теперь они будут готовы. И вот как теперь мне быть? — риторические вопросы, размышления, будто бы Блудвист вдруг ударился в философию. Иккинг хотел бы не слушать его, но подобного загипнотизированному — смотрел прямо в чужие глаза, такие же зелёные, но отдающее вонючим болотом. — Хоть я и думал, что у меня будет козырь в твоём лице, но знаешь, я благодарен глупости Гриммеля отправить тебя и детишек подальше. Теперь у меня два инструмента. Уже этой ночью всё и закончится, и, не волнуйся, я полностью удалю из твоей жизни прошлого хозяина. Он ведь нам не пригодится для нашей цели, верно? — свист дротика и сдавленное мычание, по плечу разливается привычное чуть жгучее тепло, но он упорно продолжает держать баланс. Яда слишком много для одного захода, перед глазами начинает вставать пелена. На сколько его ещё хватит? Стоящий где-то сзади Хенрик, подобно своему настоящему боссу, безумно ждёт этого падения, наслаждаясь зрелищем. — Вы могли бы забрать только меня, на кой вам дети? — Не буду же я выдавать тебе все детали плана, — Драго встаёт, кивает своему подчинённому и тот, с явной неохотой, но покидает их, оставляя наедине. Огромная туша возникает рядом, выдёргивая ампулки из тела, заставляя зашипеть. А после чуть толкает в плечо, вот и оно — падение. Хэддоку даже не надо возмущаться по этому поводу, потому что прекрасно понимал, что упадёт тем или иным способом. Это было лишь вопросом времени, а ждать его оппонент не любил, хотя и умел это делать. Мужчина над ним чуть смеётся, приседает на корточки, заглядывая в глаза. И, не находя там чего-то нужного лишь качает головой, ничего, это поправимо. — Покажи клеймо. Оно ведь наверняка уже почти зажило, м? — приказ слышен чётко, руки сами тянутся к штанам, хотя табун холодных мурашек заставляет его волосы на затылке шевелиться от ужаса. Хочет полюбоваться работой, или сделать ещё больнее? Предположения затягивают его с головой, пока чужая рука не хватает за бедро, проходится пальцем по шраму. Противно, гадко, от этого хочется отодвинуться, и эта жалкая попытка пресекается сразу же — его просто дёргают за ногу обратно. — Обычно после второго проступка, когда клеймо уже есть на теле, я наказываю своего человека мягкой смертью. А ты сильно провинился, негодный мальчишка, — рука проходит по вздымающейся от частого дыхания груди, пальцы мажутся в капельках крови от ампул, останавливаются на чужой шее, а после чуть давят, вызывая в Иккинге новую панику, — Не был бы ты нужен мне для плана, я бы с таким удовольствием сейчас сломал эту тонкую шейку... Но мы оба знаем, что ты мне ещё будешь полезен. Тем не менее, у нас есть время до ночи, для твоего дебюта. А значит есть время и для твоего наказания. Ты первый, кому я даю второй шанс дважды. Будешь ценить этот шанс, — и в голове возникает новая формулировка, и осознавать ценность сказанного доводит почти до истерии. Смешанное чувство знакомого и гадкого, когда Гриммель только-только начинал вводить яд, только начинал его "приручение", но столь разительно отличается, что он готов был бы закричать, если бы не продолжавшая сжимать горло рука. Драго был хорошим учеником и учился на всех прошлых ошибках. Яда было достаточно, чтобы сейчас можно было не думать о том, что он закончится. Можно было держать юнца под контролем постоянно, выдерживая список составленных на днях приказов, которые без какого либо препятствия заполоняли чужую голову. Власть кружит ему голову столь сильно, что он уже в мечтаниях видит покорённый им мир. Самый первый план будет исполнен, претворён в жизнь со всей точностью. Нужно лишь убрать другие помехи, помимо той, которая хрипит под ним и умоляет перестать давить на шею. Мужчина отпускает руку, давая такой нужный воздух. Иккинг сгибается на полу, выдыхая спёртый от затхлости помещения воздух. Здесь пахнет не только этим: факелами, потом, разлагающейся вокруг рога дракона плотью. Новый трофей лежал где-то в углу, и будто совсем не мешал здешнему обитателю, хотя сам парень хотя бы открыл окно и разочек проветрил помещение. От всего здесь тошнит. И в нём горит лишь одна мысль — что Драго сам едет на Большую Родину, сам везёт его к тому, кто поможет, кто спасёт. Гриммель в его сознании превратился во что-то вроде спасательного маяка. Во всяком случае, он очень хотел в это верить — иначе помощи ждать будет просто не от кого. — Что ж, ползи сюда. Я бы, на самом деле, наказал бы тебя более жестоко, но мне не нужно, чтобы ты стал большим калекой, чем есть сейчас... — отходит к своему креслу, будто проявляя милосердие. Хэддок кривит лицо, натягивая штаны обратно и пытаясь запахнуть собственную рубашку, но по велению голоса — полз, прямо к чужим ногам. То, как он преклоняется под чужой ногой, уже осознанно и переварено как то, что Драго очень нравится, но сейчас этим явно не обойдётся. Неделя воспоминаний обрушилась некоторое время назад, потому он мог сравнить и эту разницу — когда ты под контролем пару часов или когда постоянно. Последний вариант ему совершенно не нравился, ровно как и заранее не нравилась любая затея своего душегуба. Железная рука падает рядом с креслом, ровно как и снимается часть брони. Даже без неё чужое тело слишком огромное по сравнению с пленником, и всё так же может давить морально. — Знаешь, единственный момент, который мне не смог доложить Хенрик. В каких вы с Гриммелем отношениях? — Это странный вопрос, вы прекрасно знаете на него ответ. Я его пленник, — Иккинг хмурится, потому что не понимает к чему клонит Драго. В каких ещё отношениях они могут состоять? Хотя голова и говорит ему, что Гриммель стал ему намного ближе за несколько месяцев, и что сейчас он вспоминает мужчину как нечто вроде спасающего его чуда... Но это никак не меняет отношения в его собственную сторону. — Знаю. Только вот ты некоторое время ходил без своей давилки на шее, причём спокойно расхаживая рядом. Вряд ли такое позволено пленнику, — рука тянется к веснушчатому лицу, сжимает тиском, из которого нет смысла дёргаться, двигает ближе, заглядывает в зелёные леса, — Может он тебе приказал забыть не только плен, м? Интересно. Вспомни всё, что он приказал забыть, это мой приказ. В голове почти моментально вспыхивает поцелуй. Щёки наполняются краской, а глаза дрожат, не понимая как ему теперь думать рационально. Тёплое чувство воспоминания захлёстывает его с головой до приоткрытых губ, потому что не хватает воздуха. Но всё пресекается, стоит в это тёплое мгновение ощутить на губах чужие. Сопротивление не работает, чужая слюна от собственной глупости заполнят рот и тошнит ещё сильнее. Обе руки упираются, пытаются оттолкнуть, но даже одной чужой руки хватает, чтобы он как изваяние оставался на месте. Поцелуй выходит слишком долгим и вязким, струйка слюны капает с собственного подбородка и Иккинг почти захлёбывается от омерзения и подступающих слёз. Пытка заканчивается, рука уже не держит его подбородок, потому можно отвернуться, плюнуть в ноги и почти заскулить. — Хах, он явно так делал. Так в каких ты с ним отношениях, вождь? Я так ошибочно полагал, что ты подобно маленькому дракону — просто его новый инструмент. А тут смотри, даже в этом седом подонке проснулись какие-то чувства, — Блудвист смеется, почти надрывается, и пока не видит, что в глазах Хэддока подонок сидит прямо напротив него. Отходить команды не давали, потому придётся терпеть его рядом, надеясь, что на этом всё закончится. — Зато у вас нет чувств, — почти плюётся фразой, будто бы змея ядом, Хэддок слишком зол. Приятное воспоминание почти сразу же омрачили и испоганили. Растоптали ещё что-то, за что можно было бы хвататься в самые тёмные периоды. Кто бы мог подумать, что сейчас будет ещё один такой период. — Да, например, жалости, Иккинг. Но есть безумное удовольствие видеть, как тебе плохо. Иккинг не хочет помнить, как оказался на чужих коленях, как чужая рука раздевает его, не хочет воспринимать никаким отголоском сознания, как в ушах звенит очередной приказ и он трогает себя сам. Не хочет переваривать это как информацию, когда Драго пытается войти в него сзади, заставляя представлять другого человека. Это омерзительно, это больно, и так в целом погано, что его всё-таки тошнит на пол, но насильника это совсем не останавливает. Всё разрывает и ноет, болит так, словно что-то внутри лопнуло. Чувствуя спиной чужую грудь при каждом толчке, и ликование над ухом хочется убежать. Вряд ли Драго испытывает какое-то сексуальное желание, но его извращённое желание добить его таким способом работает. На пике, он хватает его вновь за горло, насаживает на себя словно на кол, до самого предела, до раздирающей свои же уши хрипоты и чуть выпирающего живота. И густой шёпот на ухо договаривает условия их ночной "прогулки". — Он не спасёт тебя от меня, вождь. Я верну ему детей, не переживай по этому поводу. Но ты мне ещё нужен, и нужен яд. Конечно же, он может спалить мне весь флот, но не будет, пока ты в моих руках. Поэтому предлагаю не давать ему и малейшего шанса, — толчок финальный, после чего мальчишеское тело летит на пол вниз, с постепенно тухнувшими глазами, как марионетка, — Если вдруг он полетит спасать тебя — ты с удовольствием перережешь себе глотку... Эпиграф: Playground — Bea Miller