Узы

— Т-ты, — собравшись с усилиями, Геральт все же свёл глаза на стоящем перед ним Ламберте. Тот, однако, подчиняться воле чужих глаз не хотел, посему и сводиться тоже не хотел, продолжая слегка двоиться. — Ты заходишь…слева. — Не учи учёного, — буркнул в ответ Ламберт, сгибаясь пополам. — Сука, забористая дрянь… — Плохо? — участливо протянул с другой стороны Эскель, навалившись на Геральта то ли в дружеском порыве обнять, то ли в попытке устоять. На объятия Геральт отреагировал необычайно остро — бренное ведьмачье тело, подпирающее справа, вдруг напомнило молодость и ее похождения сродни сегодняшнему. Совесть тихо-тихо завозилась и напомнила, что под лунным небом на кладбище в ночи ведьмаки в подпитом состоянии оказались исключительно по злому умыслу и зову своих сердец. И если Ламбертом и Эскелем двигал умысел, взывая к хранившимся в склепе мандрагоровым настойкам, то сердце Геральта определенно взывало к иному. Ламберт все-таки «свёлся» в одно целое, о чем через секунду же Геральт искренне пожалел. Тот, распрямившись, обернулся к другу и впился ярким взглядом в геральтово лицо, паскудно ухмыляясь. День назад Регис ушёл на кладбище под предлогом того, что нужно найти то ли какую-то книгу, то ли ещё что; на предложение помочь он мягко, но уверенно отказался и удалился один. Геральту под вечер следующего дня вдруг стало, вроде как, неожиданно тоскливо. Навалившийся покой после бешеной гонки за Бестией, окончательного принятия уз и новых весьма и весьма тесных отношений дочери с этой самой Бестией, сказался дурно — слишком много «но» всплывали тут и там. Регис, конечно же, чужие метания уловил, но природу до конца не понял, и посему, видимо, решил дать Геральту возможность вздохнуть…более свободно. Ошибаться, конечно же, свойственно было всем жителям этого мира и других нескольких впридачу: Геральту хотелось не барахтаться в море, а зацепиться за устойчивый якорь.И когда тоска окончательно сомкнула свои холодные руки на сердце, когда вдруг закончились и настойка, и самодельная «мучильня» из спирта с Ласточкой напополам, муки свои Геральт разделил с сидящими с ним за одним столом. На его же горе, сидящими оказались Ламберт с Экселем, и если второй лишь возводил глаза к небу, многозначительно замолкая, то первый замолкать не хотел. — На…нашёл своё Предназначение? — расплылся в гадком смешке Ламберт, когда они, сидя втроём за столом, допивали то, что осталось. Геральт тогда смерил его долгим тяжелым взглядом, от которого стоящий в дверях Варнава-Базиль поёжился. — Нашёл, — коротко припечатал он, и стоило Ламберту снова открыть рот, Геральт неожиданно докончил, — нашёл нечто большее. И Ламберт не был бы Ламбертом, если б промолчал. С своего прихода он, как выразился Детлафф, хмурясь, сеял ветер. Да и приход этот состоялся спонтанно-отягощающе: сначала Ламберт заявился справлять у них зиму. Первое же происшествие случилось по приезде в Корво-Бьянко в цветнике: Регис в своём полу-зверином обличии прижимал Геральта к стене, кусая в шею. Ламберт же, перепугавшись, отрубил вампиру руку по самый локоть. После не обошлось без мандрагоры. Пока Регис, безмятежно поглядывая вокруг, что-то творил со своей же рукой, все ещё злой Геральт объяснял белому как молоко другу, как же он докатился до жизни такой: дом с виноградником, мечи на стене, высший вампир в постели. Тогда же ближе к полуночи из портала посреди дома явились Цири с Детлаффом, и Ламберт, только начавший успокаиваться, принялся пить с удвоенной силой. — Ебануться, — прошептал он неверяще, глядя на выходящего из портала под руки с ведьмачкой второго вампира. Тот нахмурился и непонятливо уставился на Геральта. Цири рассмеялась и, подойдя ближе, обняла ведьмака. Ламберта это проняло — ругаться стал он ещё сильнее. Эскель, явившийся буквально через неделю, все произошедшее воспринял с необъяснимым примирением с судьбой и спокойствием. — Я всегда знал, что тебя тянет на такое, — заявил он почти равнодушно, и Геральт, провожающий в этот момент глазами болтающего с Цири Региса, почти удивился. — Какое? — тут же спросил он и, кажется, вскинул брови перенятым чужим жестом. — На сложности, — пожал плечами Эскель. — На долгий трудный путь. На силу. — На силу? Я, по-твоему, мазохист? — устало спросил Геральт, потирая переносицу. — Я подозреваю, что Эскель говорил об ином, — вкрадчиво раздалось над ухом, так, что слышно было лишь одному ведьмаку да говорящему. — В желании доверить себя кому-то нет ничего постыдного. Я рад, что стал тем, которому ты не боишься себя…вверять. — Регис, мать твою, — Геральт обернулся и ухватил хитро ухмыляющегося вампира за кисть, дёрнул на себя — чтобы ближе. Регис не ответил, но посмотрел так, что Эскель неожиданно стушевался и исчез. Геральт, отогнав разрозненные мысли, поднял взгляд и замер: Ламберт, все так же кривляясь, неожиданно стремительно исчез из поля зрения — корни обезумевших кладбищенских растений вздернули его, орущего и пьяного, в небо чёрной раскидистой тенью — Геральт на секунду засмотрелся, и через эту же секунду, взмахнув руками, тоже взлетел в ночное небо. Звёзды были близко-близко. Хотелось летать. — Ну и ну! — весело раздалось снизу. Падать было недолго и небольно, гораздо больнее было ушам от высоких визгов выкорченых с корнем исполосованных растений. Отряхнувшись, Геральт поднялся, недоуменно проследил за длинной дорожкой ядовитого сока и уткнулся взглядом в стоявшего среди могил Региса — тот стряхивал с когтей зелёных сок, аккуратно, чтоб капли не задели вившихся вокруг светлячков, сиявших так ярко, что золотистый свет их пятнами плясал на чужой одежде, бледном лице и в темных веселых глазах. Чуть двоившийся Регис что-то заговорил, но Геральт, расплывшись в блаженной ухмылке, потащился к нему, ничего и никого не слыша. Посему как треснула могильная плита под ногами, он тоже не услышал, ибо закружившийся перед глазами мир погрузил его во тьму ещё до того, как затылком он коснулся земли. *** Раннее утро встретило Геральта больной головой, смеющимися чёрными глазами напротив и восхитительно-прохладной ладонью на лбу, сразу же, стоило ему застонать, исчезнувшей. — Господин ведьмак изволит не глядеть себе под ноги в подпитом состоянии? Продрав глаза, он увидел в мягких блеклых лучах Региса. Тот чуть заметно улыбался, и утреннее солнце золотистым высвечивало и сглаживало следы времени — одни только морщинки у глаз собирались лучиками. Промычав что-то членораздельное, Геральт с уверенностью сгрёб чужую кисть и вернул себе обратно на лоб, блаженно закрыв глаза. Поднялся ветер и унёс вдаль с кладбища тихий смех Региса, приглушил оры Ламберта за лесом, которые Геральт все равно уже не слышал. Под сенью вековых деревьев и редких лучей рассвета он дремал, впервые за долгое время — так спокойно и безмятежно. *** Лютиков опус о столичных новостях Детлафф называет «сказать много, не сказав ничего». Цири хмурится и не называет это никак, лишь подводит черту. — Ну и дерьмо. Лютик заламывает брови. — Вся в отца — в тебе нет ни тонкости, ни чуткости, ни чувства прекрасного, ни… — Лютик, — обрывает входящего в раж барда Цири, вздыхая. — Жизнь определено не поэзия. — Ой ли, — Лютик фыркает и кивает на кушетку в цветнике: там Регис, искренне полагающий, что активный труд должен сопровождаться активным отдыхом, который, как он считал, заключается в смене труда физического на труд умственный, валялся рядом с вернувшимся с охоты ведьмаком и спал слишком крепко для существа, которому сон не нужен. Вдобавок вампир сопел — прямо в раскинутую на подушках ведьмачью руку. — Кому-то и прозы не нужно — ибо самое важное проявляется и в молчании. Ну и в солидарности, — брови Лютик все еще заламывает, но ухмыляется так пронзительно-всевидяще, что Цири кажется, будто Йен научила барда читать мысли. Воспоминания, чувства и прочую ерунду, такую важную, если честно, ерунду. *** — Это было…впечатляюще, — осторожно сказал ведьмак. Регис хитро посмотрел на него, и веселые шалые искорки пробежали по его глазам. — Впечатляюще? — вкрадчиво поинтересовался он, пальцами скользя по обнаженной коже живота. Геральт заерзал и выдохнул, когда ладонь сползла ниже. — Более чем, — исправился он. — Ах вот оно как, — мягко сказал вампир, но во взгляде его продолжали прыгать бесенята. — Значит, для прославленного Геральта из Ривии я более, чем впечатляющий? — Лучший, — согласился ведьмак и откинул голову, выдыхая сквозь зубы. Руки-то Регис никуда не убрал. *** В какой момент его дом превратился в балаган — этого Геральт не понял. Момент был упущен, а гостей приходило все больше и больше: на зиму, потеснившись, остались Ламберт и Эскель, появлялись и исчезали среди ночи, дабы скрыться от всевидящих глаз княгини Туссента, Цири и Детлафф, Лютик валился из чьих-то порталов как снег на голову, иногда один, иногда с Золтаном или Присциллой, а иногда с обоими сразу. Все, для кого домом была дорога, хотели поглядеть на место, которое затянуло в свои сети ведьмака, все хотели узнать, от чего же оно затянуло. Когда в дверях, царственно вышагивая, неожиданно показалась Йен, а сразу за ней Трисс, Геральт хотел схватиться за голову. Места в доме не хватало уже никому. Пришлось перемещаться во двор. Зима шла на убыль, и в Туссенте это дело двигалось быстрее и заметнее — обернись, и увидишь, как с минуты на минуту вспыхнут редкие костры Беллетэйна крестьян, с Севера гонимых войнами. Для Туссента обрядам задавался развлекательный тон, и упившиеся вином господа, скидывая парчу и шёлк, носились средь огней, хохоча, вплетали цветы в волосы и пели. Голос у Присциллы не изменился, и когда она ударила по струнам, Геральту вновь показалось, как чужая магия сковывает его. Пели о звёздах в ночи, дорогах, чужих глазах и, конечно, о любви. — Подумать только, лет, скажем, триста назад люди пели, обращаясь к богам, — Регис, заложив руки за прямую спину, смотрел в небо, и, судя по выражению его лица, звезды с луной глядели на него в ответ, — Теперь люди поют людям. Взлетели искры, мигнули белым и растворились, последними отблесками меркнув в чёрных глазах. Йен фыркнула, отгоняя наваждение. — Есть что-то предрассудительное, что мешает людям петь друг о друге? Может, она бы и хотела перевести диалог в спор, но Регис улыбнулся так мягко и светло, что, несмотря на показавшиеся клыки, стало спокойно и легко. — Ничего не мешает. Я лишь поражаюсь, сколько веков понадобилось, чтобы принять это: истина в сложности, проще которой ничего на свете нет. Не дала ответить чародейке появившаяся из воздуха Цири, повисшая на вампире. — Сам-то долго доходил? — засмеялась она. — Долго, — Регис чуть склонил голову в знак согласия, а затем, кинув взгляд куда-то, улыбнулся почти задумчиво, — но полагаю, у нас ещё есть время. «А оно и правда есть», — вдруг подумала Цири. «Оно есть, и его очень много: пройдут десятки лет, люди будут рождаться и умирать, а их время будет продолжать течь все так же неспешно. Но всему порой приходит конец, ведь что-то всегда заканчивается: он будет первым ведьмаком, кого добьёт старость, а не чудовище, но двум смертям не бывать, а потому тело его рассыплется пеплом, и разнесется вместе с ветром по миру. А существо, коему уготована вечность, не сможет больше снести этот груз в одиночестве — смерть его не примет, но и жизнь откажется от него: тенью прошлого и прошедшего будет он бродить по миру, слыша ветер, но не смея коснуться его, и множество баллад сложат о нем и его безумной любви. Но и теням свойственно уходить в полдень — он истопчет весь мир, и тогда боги сжалятся, подарят ему смерть и ветер, и они снова будут вместе, ведь взамен окончившемуся приходит начавшееся. Да, у них очень много времени — у них вечность». — Цири? Она смаргивает внезапный морок и видит склонившегося чуть обеспокоенного Детлаффа. «Вечность». О, как много она дарует. *** Лютик все не мог успокоиться. Не по тому, что обладал предосудительностью или ограниченностью мира лишь своим кругозором — все было совершенно иначе. Но успокоиться он не мог — это же Лютик. — Геральт, если бы я тебя не знал, то подумал бы, что у тебя сексуальный кризис. Но ведь я тебя знаю! — Лютик… — Неужели, если ты увидишь круглые дамские прелести, ты скривишься в отвращении? — Лютик, помолчи. Нет, не скривлюсь. Просто я… Простая до невозможного мысль пронзила его будто бы в первый раз. — Геральт? — обеспокоено позвал бард друга. — Ага, — растерянно ответил он, и Лютик, вздохнув, смягчился. — Друг мой, некоторые вещи неизменны — ты как был тугодумом, так им и остался. Ответить Геральт не успел: его прервал возглас со стороны прихожей — там стояли Цири и Регис, что-то тихо втолковывающий Ламберту — тот, чуть наклонив голову, молчал и хмурился, едва покачиваясь, а потом вдруг посреди регисова монолога странно скривился. — Ламберт? — взволнованно позвала Цири. — Х-хороший ты, кровосос, — вдруг срывающимся шепотом выдал ведьмак, поднимая блестящие глаза. — Правда, с-сука, хороший… — Ох, — выдохнул Регис, когда Ламберт, шатаясь, подобрался к нему и, ничтоже сумняшеся, обнял, а вернее, повис. — Ну-ну, вам, ведьмакам, при всем вашем напусканном внешнем безразличии, свойственно чувство некой трогательной сентиментальности в, осмелюсь сказать, высшей степени, — вампир похлопал шатающегося ведьмака по плечу. Цири рассмеялась и весело посмотрела на Геральта с Лютиком. Ламберт попытался участливо кивнуть, но уткнулся лбом в чужое плечо и замер. А потом пополз вниз. — Ну вы поглядите! — Регис осторожно оторвал от себя размякшее тело и усадил на скамейку. — Сущее дитя. Ламберт, все так же хмурясь, спал, грузно оперевшись на каменную стену, и пока Цири и Лютик, тихо фыркая, сажей из камина разрисовывали чужое лицо, Геральт уводил Региса, лавируя меж смеющимися гостями — тот, уловив чужое настроение, настороженно следовал. — Геральт? Ты взволнован, — чуть растерянно обратился вампир к ведьмаку, продолжавшему вести его куда-то. Геральт в ответ буркнул что-то невразумительное и продолжил идти. На небе мигали звёзды, ветер шелестел листьями, подхватывая и унося шум в ночное небо, где-то у дома Лютик пел о дорогах и долгом пути. Геральту, в отличие от многих, эта ранняя баллада друга нравилась, о чем ведьмак, конечно, и не думал говорить. На секунду он, словно подхваченный этим мимолетным вздохом всего живого, остановился и прикрыл глаза, а когда открыл их, увидел Региса: тот продолжал взволнованно на него смотреть. — Разве я не могу волноваться? Человеческое мне совсем не чуждо. Регис прервал его, осторожно касаясь губ большим пальцем и улыбаясь, несильно, почти незаметно, но тень улыбки на то и была тенью, чтоб оповещать о том, что ее отбрасывает. — Конечно, не чуждо. И ты легко об этом говоришь — все же время сгладило твои углы и стянуло твои раны, не так ли? — Так, — Геральт усмехнулся. — Даже в непогоду не болит. Если только вспоминаю — тогда случается. — Хм, — Регис задумчиво глянул в небо, а потом притянул Геральта к себе. — В таком случае задача моя не сложная — мне всего-то надо очистить твою голову от ненужных мыслей. — Такая уж не сложная? — Геральт усмехнулся, крепко сжав чужую ладонь. — Или, — Регис смотрел темно и тягуче, и в глазах было веселое обещание, — просто опустошить твою голову от всех мыслей разом. Геральт рассмеялся, уперся лбом в чужое плечо, и Регис обнял его — ведьмак не видел, как он смотрел в ночное темное небо, и не думал, что на самом деле Регису, такому любителю вычурных слов, сложносочиненных выражений и изящных изъяснений, не всегда эти самые слова нужны: оказывается, в протянутой руке, в подставленном плече, в неловком и непривычном волнении смысла больше, чем в словах. Поэтому Регис, обнимая чужие плечи, улыбался в темное небо — ведь даже звезды над дорогой улыбались им в ответ.