Узы

— Это возмутительно! — орал Лютик так, как не сумели бы бранящиеся торговки на рынке. — Ты и Цири! Вы! С Лютиком он пересекся случайно — тот, едва невероятные слухи коснулись Новиграда, перенесся сюда, прошерстив знакомых чародеек. Из портала он вывалился Геральту на голову, когда тот возвращался на винодельню. — Я, твой друг, твой лучший друг! Стоило тебя оставить, как ты снова по уши в неприятностях! — Лютик, — поморщился Геральт. Тот топнул ногой, и изящный туфель, отделанный какой-то новомодной то ли тесьмой, то ли мишурой, ведьмак не понял, увяз в подвернувшейся луже — брызги окропили близ лежащие пару метров, Лютика, Плотву и, конечно, самого Геральта, но бард, кажется, даже не заметил этого. — Нет, ты послушай! Цирилла рассказывает, как вы зажимаетесь с живым-здоровым, чего мне тоже никто не сообщил, вампиром по углам каких-то пещер, потом исчезает, а потом появляется и требует то кровать, то лохань, то мои сорочки, Геральт! И в разгар этого мне приходят сумасшедшие новости из Боклера о нашествии кровососов! Геральт, ты меня слышишь?! Геральт?! *** Регис сидел на краю постели. Абсолютно обнаженный, он бессильно согнулся, уперевшись локтями в колени и уронив на сложённые руки голову. Страх. Волнение. Сожаление. Все перемешалось в одну огромную массу, расползающуюся красным маревом, мешающим дышать и думать. Геральту несколько секунд кажется, что он задыхается от какого-то вязкого ледяного бессилия. Но, глядя на бледную согнувшуюся под невидимой тяжестью спину, он понимает, что это не его чувства. — Надеюсь, не я причина твоего состояния, — получилось слабым хриплым шёпотом, на который было способно его сорванное горло. Бледная спина дрогнула, и острые лопатки резко натянули тонкую кожу, грозя прорвать ее. Смотреть на ведьмака вампир не спешил, как и говорить что-либо, поэтому Геральт, прогоняя остатки сна, решил взять инициативу. Стиснув зубы, он резко поднялся, упираясь кулаками в перину, и тут же охнул — тело отозвалось болью буквально везде, где можно. — Лежи, — тихо зашелестело прямо над ухом, и Геральт даже не сразу понял, что Регис сидит прямо перед ним, бледными ладонями упираясь в чужую грудь. — Пожалуйста, лежи. — Регис… Вампир странно дергает белыми плечами, и это выглядит так, словно он хочет отшатнуться, отпрянуть, и едва ли сдерживается от этого. Поймать его ладони Геральт не успевает — те исчезают ещё быстрее, чем появляются. Регис молчит. И ведьмак, откидываясь на подушки, обводит взглядом комнату и нервно хмыкает. Кругом разруха: пуховые перья оседают на темном полу белыми пятнами, простыни изорваны, спинка кровати, кажется, сломана, матрас исполосован, как и стена позади — когти у Региса крепкие. На самом Геральте места живого нет, но это уже вина, лежащая на вампире лишь в некоторой степени. Варнаве-Базилю теперь не спать, думает он и, кажется, произносит это вслух. Регис едва заметно вздрагивает и наконец-то поднимает лицо. Сипящие стоны, тихие, приглушённые костяшками пальцев. Нет-нет-нет, не так, не пойдёт. Хриплый вскрик, болезненный вздох, гортанный хрип. И низкий глубокий стон. Под его сердцем стучит чужое сердце в такт движениям, гоняет горячую кровь по телу. Щекой он прижимается к груди, вслушиваясь в быстрые стуки и шум бегущей крови. Мой. Жажда, мучившая его так долго после Тесхам Мутна, спадает. — Не я так решил, — несчастно шепчет Регис. — Не я. — И не я, — соглашается ведьмак. — Но меня все устраивает. Регис выглядит так, будто над ним издевались изощрённо, мучительно-методично и весьма продолжительно. А, может, и не выглядит, Геральт не пытается уловить что-то в бледном лице, он чует. — Регис, слушай, — с силой ведьмак проводит по переносице, чувствуя в удивительно пустой голове глухой звон, словно он после бессонных ночей провалился во тьму и проспал несколько дней кряду. Мысли никак не желали сойтись в единую цепь, слов не было — вернее, были, но они ли сейчас нужны Регису? — Нет, не слушай. Говори. И Регис заговорил. Сразу же, словно ждал долго и давно, но все никак не мог сорваться, и Геральт своими словами сбил последнюю хлипкую досочку, сдерживающую плотину. Он говорил тихо и размеренно, не меняя интонации, не выказывая никаких чувств, говорил все, о чем Геральт догадывался и подозревал. Регис все так же не смотрел на ведьмака, вернее, смотрел, но будто вглубь, внутрь, сквозь, он смотрел и не видел, может, не хотел видеть, может, боялся, потому как сколь бы не был обширен и глубок поток слов и мыслей, все сводилось к одному — он должен, он обязан снова уйти. Я не думаю, что мое место здесь. — Регис, — хрипло вырвалось прямо посреди какой-то длинной отчаянной фразы — молчать сил не было. Он боялся. Ему, старому вампиру, возраст которого перевалил за четыре сотни, было страшно, потому что испытывать что-то новое за четыре века жизни, что-то, затмевающее все остальное — это страшно, но даже не новизна этого ощущения пугала — его бесконечная сила. Регис боится — не за себя, за мир вокруг, за свою пару. Но и это не было всем — чертов дневник, пропитанный неуверенностью в каждой секунде своей то ли жизни, то ли еще чего, въелся в память меткой раскаленного железа. Регис замолк, поднял лицо и словно впервые увидел — всматривался пытливо и удивлённо. — Хочешь уйти? Уйдём вместе, куда угодно. Ведьмаку ли разница, у меня нет дома. Но только не в одиночку. Куда угодно, Регис. Геральт смотрел куда-то вниз, хмурясь и сжимая кулаки. От бессилия ли, потому как едва ли знал, как просить, от неожиданного осознания страха того, что вампир снова исчезнет, и он снова будет думать, что это навсегда, и, наверное, не ошибётся в этот раз. — Но не поступай так со мной, только не после всего, что случилось. Один раз ты оставил меня, — сипло и тихо. — Не оставляй снова. — Ты не понимаешь… — Думаешь? Регис было снова дернулся, отпрянул от касания, но ведьмак — не человек, он быстрее. Чужая ладонь была холодной как лёд. — Не понимаю? Я читал твой чертов дневник, Регис, и думал, что убью тебя — ты, столько раз выворачивающий меня наизнанку, решил молчать о том, что гложет тебя. Я читал твоё письмо, оно валяется где-то тут под доспехами, но можешь не искать, я все строчки процитирую. Мне скоро сто, и лишь недавно я понял, зачем живу, и ты мне говоришь, что я не понимаю? Хватит бежать и трусить, Эмиель Регис, ты начал эту кашу, затянул меня в неё, и теперь мы вместе все будем расхлёбывать. Или не будем. Мне кажется, я…я и так счастлив. А ты? Регис молчал, смотрел долго, пытливо, а потом опустил глаза. — Ты пожалеешь, Геральт, — тихо сказал он и уже не стал противиться: ведьмак притянул его холодную ладонь, прижал к щеке. — Я буду жалеть до конца жизни, если отпущу тебя. Но не если ты останешься. Регис качнул головой, закрыл глаза. — Я люблю тебя, — вышло так, словно он выдохнул — тихо, размеренно, долго, словно он пытался отгородится последней неприступной стеной. Но разве можно бояться того, чего желаешь? — И это намного важнее, — так же тихо ответил вампиру Геральт и наконец притянул его к себе. Важнее страха, чужой ненависти, злости и непонимания. — Намного важнее. Как же здорово, что он, Геральт, понял это, как легко было жить, держа спину прямо, зная, что за ней не пустота — вампир тоже это понимал, но все никак не мог принять. Но теперь… Регис вдруг засмеялся — неожиданно громко, горько и облегченно, так, словно тревогу, едва не задавившую, резко отпустило, а пустоту забил пьяный свежий воздух. Голову свою он уронил на чужое плечо, а руками крепко обвил многострадальную спину, скользя ладонями по испещрённой шрамами горячей коже, отбрасывая все, что держало его. — Не смей больше молчать, слышишь, Регис? Даже не думай, я… — Теперь никаких секретов, — тихо перебил он усмешкой, отрывая голову от чужого плеча и переводя взгляд на янтарные глаза. — Только не от тебя, Геральт. Геральт… На миг ведьмаку показалось, как влажно блеснули глаза, но только на миг — Регис опустил лицо, мягко выцеловывая его шею. Ведьмак стиснул руки на чужой пояснице, притягивая вплотную — хотелось чувствовать близко-близко. Они сплелись, спаялись, вместе упали на подушки, и Геральт, на которого навалилось мучительно-радостное осознание, что Регис все же сдался — не ему, себе же, своим желаниям и чувствам — уткнулся в темные разметавшиеся волосы. Им ещё очень много предстоит поменять и исправить, сотни раз испытать самих себя же, но это уже неважно — трудностей будут сотни, тысячи, десятки тысяч, но все это неважно. Они справятся. *** Когда его в следующий раз вырвало из сна, в приоткрытую дверь пробивались слабые лучи — пришёл рассвет, а с ним и память об остальном: бойня в городе, Тесхам-Мутна, Цири, не давшая добить Детлаффа, шершавая бумага письма, смятые простыни, темные глаза напротив. Если б были силы — Геральт вскочил бы сразу, даже не решив, с чего начать, но не было ни сил, ни желания — на груди у него все ещё лежала темноволосая голова. Чужое дыхание звучало спокойно и размеренно, и с удивлением ведьмак осознал, что Регис и правда заснул с ним рядом. Противиться иным желаниям смысла не было, этот урок он усвоил давно — посему приподнялся и потянулся, губами прижался к чужому виску. На секунду поморщился, вспомнив, что утро обычно приносило лишь разруху и прощание — сколько раз Йен на опустевшей постели находила не его, а свежие фиалки. Но вампир заерзал, заелозил, промычал что-то невразумительное. И, кажется, совсем не хотел исчезать. — Неужели красноречие тебе отказало, Регис, — насмешливо фыркнул в затуманенные распахнутые глаза ведьмак, чувствуя, как внутри все успокаивается. Регис в ответ зевнул, продемонстрировав острые клыки, и гибко, совершенно по-кошачьи, потянулся. — Острословие и проблески остроумия уместны лишь там, где уместны, друг мой, — спокойно отозвался он, слишком уж спокойно, но Геральт видел — в чёрных глазах весело горят огоньки. — Впрочем, если в постели ты предпочитаешь разговоры делу, так и быть, я… — Ну уж нет, — рыкнул ведьмак, притягивая вампира к себе. — Не дождёшься. Как же хорошо, что теперь можно потакать всем своим желаниям. Регис тихо рассмеялся и сухими губами поцеловал чужую переносицу, на секунду прижался к ней лбом и легко вывернулся из захвата. Геральт было открыл рот, чтобы выдать все, что думает о вампирьих уловках, но Регис вдруг замер, напрягшись. — Сюда идут, — он нахмурился, прикрыл глаза, вслушиваясь и сосредотачиваясь. — Отряд, вооруженный. Хм, если только сейчас…стало быть, они дожидались рассвета. Не удивлён этому. Геральт тоже не удивился — сказка о боязни солнца кровососов была сильна. Он кивнул, выпутываясь из одеяла и взглядом находя то, что осталось от одежды — тяжелой поступи солдат он пока не слышал, но глупо не верить Регису — те точно скоро будут здесь. На ноги он встал легко, но шаги давались с трудом — даже ведьмачье тело не забудет столь скоро о битве с высшим вампиром: болел каждый сантиметр. Регис тоже все понял: подошёл, мягко толкнул в плечи, вынуждая опуститься обратно. — Регис, я же не беспомощный, — поморщился ведьмак. — Ни в коем случае, — мягко усмехнулся тот в ответ. — Но перед встречей с доблестными рыцарями, а после, в чем я нисколько не сомневаюсь, с ее милостью, не стоит лишний раз дергаться. Ты еле стоишь. — Сам хоть одеться не забудь, — фыркнул в ответ Геральт, покорно опускаясь на подушки и взглядом окидывая бледный разворот плеч — так странно, ночью он умудрился впиться в регисово плечо чуть выше ключицы, и эта метка все ещё не исчезла. Регис весело подмигнул ему и, обернувшись туманом, выскочил из комнаты. Впрочем, спустя несколько минут он уже вернулся со стопкой одежды, полностью облачённый в, кто бы сомневался, геральтовы вещи. Комментарии Геральт оставил при себе, хотя по хитрому блеску антрацитовых глаз решил, что Регис и так все понял. Когда, кто бы сомневался, гвардейцы с де ла Туром ввалились во внутренний двор, Геральт, пошатываясь, вышел им навстречу. И тут же, стоило ему показаться из тени, двор огласил победный клич. — Ведьмак! — де ла Тур, изодранное лицо которого стало выглядеть ещё хуже, казалось, действительно рад был его видеть. — Когда исчезли вампиры, мы прочесали Тесхам-Мутна и нашли лишь учинённую разруху! Следы пребывания бестии повсюду, но, на найдя ни ее, ни тебя, мы уже думали, что… Гвардеец запнулся, и Геральт с удивлением понял, что он правда рад тому, что ведьмак жив. Тот продолжил: — Но позже мы поняли, что вы переместились сюда! Самообладание позволило Геральту сначала не удивиться, а потом и не рассмеяться. — Вой и крики отсюда ветер разнёс по всему Туссенту! Стража, которой повезло ночью оказаться вне Боклера, сразу же доложила все мне. Скажи же, ведьмак, что с чудовищем? Где-то за спиной тихо покашливал Регис, но Геральт ясно слышал его сдавленный смех. Вскинув руку, прерывая вновь зазвучавшие слова, Геральт сказал то, зачем все эта заваруха затевалась: — Больше Бестия никогда не побеспокоит Боклер. И вновь двор затопил радостный рёв толпы. Сзади смеялся Регис, пока Геральт лихорадочно придумывал, как врать дальше — если Цири забрала Детлаффа, тот определенно жив. И это нисколько не огорчало. Только, конечно, настораживало. Региса он все же незаметно пихнул в бок, а потом выразительно поднял бровь. Тот улыбнулся, почти показав клыки, длинными пальцами скользнул, едва касаясь, по спине, и Геральт расслабился — заболтать Аннариетту и княжеский двор вдвоём они определенно сумеют. *** Лютик пыхтел, едва поспевая за Плотвой, почти возмущённо. — Если я такое напишу, — шипел он, — мне ни один кмет не поверит, Геральт! Так только в сказках бывает! Вредному барду все же стоило отдать должное — рассказ о долгой охоте, распутывании чужих интриг, променаде по иллюзорной стране и выходках Цири в пик последнего боя он выслушал почти молча. — А ты не пиши, — пожал плечами Геральт. — Да и не все я ещё рассказал. На жадно заблестевшие глаза барда ведьмак лишь рассмеялся. Лютик, каким бы дураком ни был, друг ему близкий и верный — его-то точно стоит огорошить новостью про Региса. Да и скрываться Геральт не хотел — по крайней мере не перед теми, кто был ему семьей. Оба они, конечно, все же ещё не знали, что самое веселое — впереди. *** — И так, друг мой, я стал для герцогини Ле-е-ааааа! — Цири, курва мать, прямо на окорок! — Цири, у меня сердце чуть не выскочило, моя лютня! — Лютик. — Да я-а-ааа…хорошо, хорошо, ну не смотри так только! Что происходит? — Я тоже хочу знать, вашу мать! То исчезаешь на кучу времени, то валишься прямо на жратву! — Нет времени. Лютик, мне нужна нормальная кровать. — Чего? — Что? — Кровать, Лютик. Золтан, муха залетит, прикрой. Пожалуйста, нет времени объяснять, там ни одной кровати нормальной, ну же! — А Геральт… — Да причём он здесь вообще, мне ему лучше на глаза сейчас даже не показываться! — Цири… — Кровать, Лютик! Я могу взять свою старую или нет? — Д-да, но… — Спасибо! Бывайте, ещё заскочу. — …блять. — Лютик! — О, здравствуй, Присцилла! — Здравствуй, Золтан. Я что-то пропустила? *** Слишком много запахов — свежесть и холод горного ветра, терпкая хвоя, каменная пыль, сталь и серебро, старые книги, чистые простыни. И чуть горьковатая свежая горная лаванда. Он вспомнил, как этот запах преследовал его в Назаире, стране гор и скал, вершины которых были усыпаны маленькими лиловыми цветками. Цинтра, вроде бы, граничила с этими горами. Странно было для существа, во сне не нуждающегося, просыпаться столь долго и тяжело: сознание, будто бы перекрытое туманной пеленой, не хотело возвращаться, тело ломило. В голове стояла тяжесть, будто у него одно из тех редких похмелий, которые он испытывал несколько раз. И все же Детлафф раскрыл глаза, сделав усилие, и тут же сощурился — в распахнутые настежь двери балкона бил свет. В комнату снова ворвался ветер, хлестнул холодной свежестью, загасил пламя свечей. Он поднялся и с удивлением обнаружил, что тело едва ли слушается его. Дав себе несколько секунд, он сделал шаг. Ещё, и ещё, пошатываясь, опираясь на все, что попадётся, он добрел до балкона, тяжело навалился на камень и замер: вид ошеломлял. Взглядом пробежал по горам, темным пущам, холодным горным водам. Глубоко вдохнул: пахло древностью, дикостью и свободой. На секунду захотелось обернуться и взлететь в прозрачно-голубое небо, оглядеться вокруг. Люди здесь — гости редкие, почти что невероятные. Хорошо. До выхода из комнаты он добрел, на ходу заворачиваясь в простыню. Винтовая лестница на удивление широкая и удобная, словно в королевском замке, а не крепости. Камень под босыми ступнями, кажется, был тёплым. Этажом ниже в залитой солнцем комнате без дверей сильнее запахло горькой лавандой. И терпкой, сладкой ежевикой. Он поднял глаза — в широкой бадье, смешно отфыркиваясь от пены, плескалась Цири. Он ходил бесшумно, как и полагается высшему вампиру, но ведьмачка все равно обернулась, стоило ему замереть в проеме. Качнула головой, и свет отразился улыбкой в ее невозможных зелёных глазах. — Так и будешь стоять или все-таки присоединишься? Второй раз в жизни выдержка подвела Детлаффа, уступая слепому чувству, гонящему вперёд, повинующемуся. Он шагнул, скинув простыню. *** Он не помнил. Вернее, почти не помнил: из воспоминаний — боль, ярость, ненависть и грусть. Наверное, он хотел умереть. Думал, так будет лучше — для него, для Региса, ведьмака, Сианны, для Цири. Думал, нападет на ведьмака, пустит кровь, и Регис озвереет, разорвёт того, кто посмел ранить его пару. Но она решила иначе — приказала жить, увела за собой. Значит, пара хочет быть с ним? Детлафф устало потёр глаза. Люди — странные существа. Цири — человек, и он не может принять за данность такой простой для вампирьего существа вывод. Он не уверен. Он вообще уже ни в чем не уверен. А ещё он запутался, определено запутался в этих странных непонятных мыслях и думах. У Цири по бледным крепким плечам — шрамы. Ещё на руках, локтях, один — широкий и рваный — скользит по рёбрам и уходит вниз к линии талии. Что там дальше — он не видит, пенная вода все закрывает. — Это черт со Скеллиге, — пробивает голос туманную пелену спутавшихся мыслей. Детлафф поднимает лицо, находит внимательный зелёный взгляд: Цири, наверное, увидела в затуманенных глазах не воспоминания, а интерес — остановился-то он на рёбрах и рассекающих их узловатых царапинах. — Их там расплодилось в последнее время, — пожимает она плечами чуть равнодушно, но уже в следующую секунду подаётся вперёд с хищным интересом. — Шрам на твоём лбу… Неужели вампиру можно оставить шрам? Он прикрыл глаза. — В том возрасте, какой вы называете детством. Когда мы ещё не умеем регенерировать, — голос звучал так придушено и сипло, что сначала Детлафф даже удивился, а потом успокоился, вспомнив — Регис, кажется, изорвал его горло. Но за возможность сказать что-то, что ни к чему отношение не имеет, он зацепился. — В…детстве я имел неосторожность сбегать и пропадать в сомнительных местах. Цири наклонилась ещё ближе, и вампир почувствовал, как длинные тяжёлые волосы мягко мазнули по чуть согнутой ноге. Он поежился, едва заметно, а потом снова увидел разгорающийся в зелёных глазах интерес — искренний, неподдельный. Он улыбнулся — слабо, едва ли приподняв губы, криво, больше усмехаясь, но, кажется, Цири хватило и этого — она весело оскалилась и вдруг плеснула в него водой. — Рассказывай, — уверенно заявила она и откинулась на бортик, забросив светлые руки назад. Взглядом проводив тянущиеся вслед движению мокрые волосы, облепившие оголенную грудь, он кивнул. *** Он не понимал, что ему нужно, но, кажется, понимала Цири, хоть и делиться планами не спешила. Они не говорили о том, что произошло, не строили предположений и гипотез того, что будет после, и от этого становилось…никак. Порой Детлаффу казалось, что он все-таки умер, иначе как объяснить равнодушную апатию, неожиданно всполохами взметавшуюся и затмевающую все кругом? Но никогда он в своём предположении не уверялся до конца, потому как стоило этой бесконечно-холодной бездне затянуть его, Цири, будто чувствуя все, неожиданно появлялась и отрезвляла: будто единственный луч солнца прорывался в наглухо запечатанную комнату без окон и дверей, прорывая собой черноту и тень. Она жила и дышала жизнью, и это дыхание не могло не коснуться всего, чего она дотрагивалась. На бледную ладонь на своём локте он смотрел долго — стертая, крепкая, сухая, пальцы тонкие и длинные, чуть покрасневшие на морозе, ведь в горах ночами холодно и свежо, а сейчас уже минула полночь, а они… — Что бы не произошло, Каэр Морхен останется моим домом. Он не спрашивает про это «что», которое уже случилось. Он и так знает, поэтому в ответ пальцами касается чужой кисти. Становится тепло, когда ладонь обхватывает его пальцы, и горько пахнет лавандой, когда он наклоняется ближе. *** Сползавший рукав вскинутой руки открыл тонкое запястье, и красные темнеющие точки на венках бросились в глаза слишком резко. В голове вдруг зашумело. — Кто? — только клыки высшего вампира оставляют такие аккуратные ровные точки, остальные рвут и терзают. Зелёные глаза, вечно горящие огнём, смягчаются. — Разве важно? Просто плата за то, чтобы тебя найти. Осознание силы, с которой он, вампир, сжимает тонкую человечью кисть, пришло не сразу — а ведь Цири даже не дёрнулась. Лишь осторожно накрыла чужую кисть своей. *** Ей не нужно вино, чтобы опьянеть, ему не нужна кровь, чтобы сойти с ума. Распахнутая рубаха скользит по взмокшей светлой коже, ползёт пока не с плеча, но с ключиц, обнажает шею, тонкие кости. У костра посреди двора Цири, весело хохоча, танцует, смотрит иногда пытливо и выжидающе, но не тянет за собой в содрогающееся пламя, а потому он тянется сам: легко поднимается, подходит ближе, утыкается носом в выемку над ключицей, и ещё острее пахнет терпкой ежевикой. Это секундная слабость, уж слишком захотелось ощутить чужое тепло, но ему не дают отстраниться: в волосы зарываются ладони, обнимают, прижимая ближе, голову, и Цири утыкается лицом ему в макушку. — Тише, — мягко просит она, когда чувствует неровную дрожь. — Тише. Тяжёлые низкие тучи все-таки проливают на них дождь, резко, без предупреждения. Ветер подхватывает холодный поток, хлещет струями дождя, серого и косого, затмевающего простирающийся в обычную погоду вид с окон комнаты, до которой они добираются. Завеса такая плотная, такая непроглядная и беспросветная, но, кажется, стоит отодвинуть ее, отдернуть словно штору, и впереди заиграет белой далекой звездой свет. *** Сианне было нужно, чтобы убили ее обидчиков. И, вернись она и попроси об этом — он бы сделал. Без вопросов. Без сожалений. Он запутался. Что для него, вампира, значат несколько жалких жизней, если эти жизни посмели обидеть того, кого он… — Я могу убить их, — просто говорит Детлафф. Цири в немом удивлении вскидывает брови. — Что? Кого? Иногда он видит сны, и это странно: ему снится мертвое ледяное озеро, скрежет льда — кажется, он катается на коньках или, кажется, убивает, кровью пахнет слишком сильно. Иногда ему снятся вороны и соколы, чьи-то голоса и стеклянные глаза, чей-то смех — иногда счастливый, иногда пробирающий, бросающий в странное чувство. Кажется, это ужас. — Тех, кто охотились за тобой. Я могу их убить. Он видит людей в чёрном. По одежде их вязью струится золото узоров, чёрные камни блестят в золотой оправе, на чёрном пожирающем свет металле расплывается золотое солнце, и его резкие лучи слепят, ранят, пронзают, обагряются кровью. Он не уверен, что Цири ещё не убила всех, кто когда-то загонял ее, всех, кто возомнил себя охотниками. Но все равно говорит. — Нет, нет, глупый, зачем? Он пожал плечами и опустил взгляд. Он не понимал: ни чего хотят от него, ни чего хочет Цири, ни чего хочет он, а не его дикая животная сущность — она будто отмерла и замолкла там, в безлунной ночи над Тесхам Мутна. Он не понимал. — Детлафф, — тёплые ладони сомкнулись на его холодной бледной руке. — Посмотри на меня. Вампир вздрогнул. — Чего ты хочешь? — Не знаю. Цири замолкла. — А чего ты хочешь? Она помялась, а потом подняла глаза, блеснувшие зелёным огнём. — Тебя. Где-то внутри торжествующе взревел зверь, слишком резко и неожиданно, молчав и таясь до этих пор так мастерски, что он и думать забыл о нем. Из последних сил Детлафф подавил его, оставаясь на месте и совершенно не двигаясь, но это оказалось ненужным — Цири резко прижалась к нему и прикусила чужие губы. Вампир вздрогнул, а затем зарычал в унисон с чем-то внутри. Ликование. И страх. Неужто всему роду вампиров предписано бояться и сомневаться в своём же выборе? Он все же отшатнулся, выпрыгнул из окна, обернувшись туманом. Голубые воды горного озера отражали солнце подобно зеркалу, и Детлафф, словно одержимый, ринулся к воде. В метрах пяти над сияющими волнами он снова принял человеческую форму и раскинул руки, падая вниз. Он прикрыл глаза, готовясь удариться о водную гладь, но что-то пошло не так: ветер свистнул, горько запахло лавандой, сладко — ежевикой, и тонкие руки крепко обвились вокруг его плеч, и сразу же сделалось тепло. На секунду он распахнул глаза, чтобы увидеть растрёпанные светлые волосы, а потом погрузился в холодную тьму озера. Он снова раскрыл глаза, вытянул руки, касаясь острых плеч. В тени горных вод солнце пробивалось с трудом, но все же его слабые лучи коснулись бледного заострённого лица и отразились в зелёной глубине глаз сияющими светлыми огнями. Цири улыбалась ему сквозь толщу воды, ее растрепавшиеся волосы мягко переливались серебром, и Детлаффу казалось, что ненужный ему воздух будто бы выбили из груди. Она смотрела…так искренне. Впервые он был абсолютно уверен, что знает…все. Одними губами она что-то прошептала, и пузырьки воздуха, сорвавшиеся с ее губ, щекотно ударили его по лицу. Тонкие пальцы коснулись чужих губ и сползли на бледное горло, ласково поглаживая. Если бы он был человеком, он не перенёс этого. Он и так не перенёс — одним рывком он прижал ее к себе, вжался всем телом, каждым дюймом. Она не препятствовала — зарылась ладонями в его волосы, переплела свои ноги с чужими. Вместе они тонули, шли к холодному темному дну, и, когда воздуха совсем не осталось, растворились в зелёной вспышке магии, перепугавшей рыб, наблюдающих за ними. *** — Чего ты хочешь? Они лежали на той же кровати, где дней десять назад впервые очнулся сам Детлафф — лицом к лицу, глаза в глаза. Горит лишь одна свеча, и слабое тёплое мерцание мягко сглаживает все кругом — Детлафф даже не хмурится, кажется. Он не отводит взгляд, даже когда тонкая шея открывается и обнажается. Его снова прошивает дикий необузданный восторг — пара вверяет ему себя — но он старательно давит его и все остальное, теменью наползающее из глуби. По коже и артериям он сначала ведёт губами, мягко, чуть касаясь, потом прижимается щекой, выдыхая и прикрывая глаза. — Детлафф? — зовут его, когда ожидание затягивается, а потом недовольно, насколько он может судить, елозят. — Ах ты… Со всей проворной прытью она выворачивается из его рук и делает невероятную, просто немыслимую вещь — сползает чуть ниже и смыкает зубы выше ключицы. Ему не больно, но и не приятно, но укус будто взрывается, и это так странно, так необычно, что выдох вырывается сорванным стоном, и это, кажется, последний миг, когда он помнил себя собранным и спокойным, потому что дальше тягучий жар, затмевающая чернота, проблески света. Пару раз он все же выныривает в реальность: кровь на языке отрезвляет, когда он вылизывает чуть рваный укус на чужой шее, но Цири, кажется, не больно совсем — ее потряхивает, но руки на его плечах она смыкает крепко; второй раз проблеск сознания накатывает, когда с треском рвётся перина под его же вытянувшимися когтями, когда тело выгибает от жара удовольствия. — Хочешь?.. — чуть сорвано шепчет он в покрасневшее небольшое ухо, не покрытое спутанными серебристыми волосами, когда узы скрепляются, а они пытаются отдышаться. На первом же слове он обрывается: хочешь что? Меня, луну с неба, может, звезду, может, Цинтру, может, весь мир? Но Цири, кажется, снова сама все поняла: приподнялась на локте, упавшими на сбитые простыни волосами отгородила его от первых солнечных лучей. Зелёные глаза весело заискрились. — Хочу! — уверенно заявила она. И поцеловала: сначала в нос, потом в губы — едва касаясь, а потом — глубоко и долго. — Хочу сок, яблочный. Детлафф засмеялся. *** Вампир поднёс кубок к глазам, внимательно рассматривая жидкость. — Значит, это и есть вино, пожалованное княгиней тебе за убийство меня? — в полной тишине Детлафф отпил Сангреаль и затем вдруг едва заметно ухмыльнулся. — Что ж, ради такого вина и правда стоило умереть. — Это он что, пошутил сейчас? — спросил бледный как смерть Лютик. Регис, стоящий плечом к плечу с ним, чуть наклонился вперёд. По побледневшему лицу трудно было считать хоть что-то, но Геральту уже давно не нужно было всматриваться — он чуял. От того, чтобы броситься на друга, вампира держали лишь стоящая рядом с Детлаффом Цири с меткой на шее, да и рука ведьмака, крепко стискивающая бледную кисть. — Регис, — тихо позвал Геральт, и вампир выпрямился, чуть отшатнулся, словно пришёл в себя — в глазах мелькнуло виноватое раскаяние. Глазами обежав картину, раскинувшуюся вокруг, Геральт вздохнул и потёр переносицу, собираясь высказать все, что думает по этому поводу. Но его опередили. Лютик, все ещё белее белого, бесстрашно вышел вперёд и чуть дрожащим пальцем ткнул в Детлаффа. — Ты! — рявкнул он. Детлафф и бровью не повёл, но с удивлением Геральт уловил смешливые искры в обычно пустых глазах. Лютик не останавливался. — И ты! — палец уткнулся в Цири. — И вообще все вы! Вашу мать! Показавшаяся из-за дверей Марлена чуть не уронила поднос. — Сумасшедший дом! Стоило оставить вас, так пожалуйста, неприятности понеслись галопом! А ты, бестолковое создание, ты, высший вампир, которому три сотни лет! Хотя у тебя был пример для подражания — Регис, это возмутительно, что ты развёл! — Лютик, — попытался одернуть друга Геральт, но получилось как-то слишком жалко. — Полвека уже Лютик! — зарычал поэт, размахивая своей фантазийной шапочкой — та в какой-то момент самовольно вырвалась из рук барда и, описав изящную дугу, прилетела в лицо мелькнувшему в дверях Варнаве-Базилю. Цири сдавленно хрюкнула, ещё раз, потом ещё и рассмеялась — а чего бы не смеяться, если все живы, а сейчас так осоловело хлопают глазами, слушая вопли Лютика. Смех ее всегда был заразителен, и вот уже все ещё сидящий Детлафф, уткнувшись ей куда-то в бок, негромко фыркает, на кухне весело хохочет Марлена, улыбается Регис и кривится так, словно наглотался лимонов, Геральт, пока Лютик, уже, впрочем, не так активно, продолжает возмущаться. Почему бы не посмеяться, если плакать больше нет нужды?