aMNESIA

Мы должны с чего-то начать,мы должны разобраться, как мы оказались во всей этой каше... Мы мчимся прямо к обрыву... но я не хочу срываться вниз! Нам будет нелегко. Непонятно, ради чего продолжать такую жизнь, но, может быть, нам удастся разложить всё по кусочкам, подумать над каждым и помочь друг другу. Рэй Брэдбери «451° по Фаренгейту»

      Тёмные и тяжёлые, будто свинцовые, тучи затянули небо, не давая солнцу и шанса пробиться сквозь них. На шумный город опустился белый, как молоко туман. Было ещё, судя по всему, раннее утро, так как улицы пустовали. Бродяга-ветер, слоняющийся от города к городу в поисках чего-то, известного только ему, нашёл пристанище сегодня в Йокогаме. Да не просто пристанище, целый пир устроил, танцуя под звуки собственного свиста в проводах.       Фёдор сидел на крыше небоскрёба в самом центре города, и наблюдал за танцем ветра с деревьями где-то там, внизу. Наверное, будь это на самом деле, он бы не видел, как растения гнутся к земле, а вывески с магазинов слетают, словно горящий пепел с тлеющей сигареты, его бы и самого снесло с крыши таким ветром. Но это был лишь сон и он настолько надоел Достоевскому, что он даже уже не наслаждался порывами ветра, который, он точно знал, ему не повредит, и воздухом пахнущим близким дождём.       — Опять притворяешься, что тебе не надоело? — над ухом раздался тихий насмешливый голосок. Фёдор его ненавидел даже больше, чем этот чёртов пейзаж. — Не игнорируй меня. Я не оставлю тебя в покое, пока ты не найдёшь меня.       Это продолжалось уже больше месяца. Один и тот же сон каждую чёртову ночь. Тот же пейзаж, та же погода, та же крыша, тот же странный парень в бинтах, увивающийся вокруг Достоевского. Самое смешное, что Фёдор никогда не был в этой самой Йокогаме и в глаза не видел этого места. Он нашёл город с трудом, пришлось нарисовать картину по памяти и искать через поисковик, и очень удивился, когда увидел, что пейзаж, ему приснившийся, точь-в-точь повторяет фото на мониторе ноутбука.       Фёдор пробовал не спать, но и это закончилось не весьма удачно. В итоге он попал в больницу с нервным истощением, где его всё равно продолжал донимать тот же сон.       — Я знаю, что только ты это можешь, — парень в бинтах весело прыгал по парапету на крыше.       — Как тебя зовут? — задал Фёдор вопрос, который задавал каждый раз, когда встречал во сне этого парня.       — Угадай, — лукаво улыбнулся тот. Он ловко ходил по краю крыши, словно канатоходец. Расставив руки в стороны, балансировал на самом краю, но не падал. Достоевский напрягся. Каждый раз в этом сне он срывался, а за ним падало и здание, а вместе с ним и Фёдор.       Конечно, спустя чуть больше месяца это уже не было так ужасно, как первые полторы недели, но всё же, каждый раз, когда Фёдор просыпался, неясное чувство тревоги расцветало в груди подобно цветам ликориса, пуская свои ядовитые корни прямо в душу.       Нет, сейчас он не позволит этому мальчишке снова упасть.       Он медленно поднялся и также медленно пошёл вдоль парапета прямо навстречу лукаво улыбающемуся юноше.       — Не ходи, Фёдор, сорвёшься же, — с ухмылкой произнёс он, делая колесо на узком парапете и становясь в позу акробата, удачно сделавшего опасный трюк. Сильный ветер развевал его песочного цвета плащ, каштановые волосы и самого его заставлял шататься из стороны в сторону, будто вот-вот оторвётся.       Достоевский не слушал его. Он продолжал медленно приближаться и на губах его появилась нездоровая ухмылка. Шатен склонил кудрявую голову к плечу, в глазах его заплясали чертята. Он не двигался. В этом не было нужды — наконец-то Достоевский сам идёт к нему, пусть медленно, зато уверенно. Шаги твёрдые, чеканные, словно он армейский командир, приближающийся к пленному.       Каждый шаг отдавался гулким звуком и дрожью здания, будто Фёдор шагал по телу огромного животного, которое чувствуя неудобство от шевеления букашки на своей спине, дёргало шкурой в надежде её сбросить. До странного парня оставалось всего ничего, но идти было всё труднее. Достоевский то и дело норовил сорваться, но каждый раз чудом удерживал равновесие. А тот лишь ухмыляясь продолжал наблюдать за ним, не стараясь ни сократить расстояние между ними, ни увеличить.       Шаг, звук, дрожь, ещё шаг, Фёдор уже почти бежал на ватных непослушных ногах, и вот, наконец, он у заветной цели. Цепкие пальцы сомкнулись на забинтованном запястье, глаза русского засияли ликованием. Шатен в бинтах лишь рассмеялся, хрипло, надрывно. А затем быстро проговорил какие-то совершенно непонятные слова, отдалённо напоминающие адрес. И имя.       Дазай Осаму.       Теперь смеялся Достоевский. Наконец-то. Наконец-то он узнал. Здание задрожало сильнее, из стен начали выпадать кирпичи, из уголка рта Осаму вытекла тонкая бордовая струйка. Он произнёс что-то, но из-за крови, заполнившей его рот, было совсем непонятно что он говорит, звук получился булькающим, а губы, казалось, совсем не двигались.       — Нет... — прошептал Фёдор, — невозможно... Только не снова!       И в этот же миг крыша провалилась, а он, так и державший за руку Дазая, начал стремительно падать вместе с ним. Призрак ухмылялся кровавыми губами, а Достоевский зажмурил глаза. Он не вынесет этого ещё раз!       От того, как резко он вскочил на постели, у него закружилась голова. Хотелось пить и вдохнуть. Второе получилось не сразу. Спустя несколько судорожных попыток сделать вдох, парень всё же смог сделать это, захлебываясь воздухом и сжимая тонкий плед, под которым спал. Он поднялся, и на ватных ногах побрёл на кухню. В голове вертелись непонятные слова, которые напоминали адрес и имя. И как он раньше не додумался до такого?       Стеклянный стакан как всегда очень холодный, вода из крана ещё холоднее, просто ледяная. Словно жидкий лёд пьёшь. Фёдор жадно глотал этот лёд, будто только он мог спасти его и лихорадочно обдумывал полученную информацию.       Чёрная футболка на худом теле болталась, свисая чуть ли не до колен, поэтому парню было не так холодно без домашних брюк в такую противную погоду, когда даже в квартире московский филиал Антарктиды, что уж говорить о том, что было за окном. Более того, после сна ему почему-то было жарко. А ещё воздух в помещении показался душным и вязким. Казалось, его даже вдохнуть невозможно.       Достоевский открыл окно. В кухню тут же ворвался холодный апрельский ветер, приподнимая лёгкие вуали занавесок и тут же начал танцевать с ними причудливый вальс. На улице мерно шумел дождь, барабаня по железному отливу окна. Парень прикрыл глаза, глубоко вдыхая свежий воздух и вернулся к столу.       Он принёс из комнаты ноутбук, включил чайник и, сев поудобнее, начал искать те слова, которые сказал ему... Дазай? В любом случае, стоит звать его так. Чайник шумел, создавая тот самый необходимый Фёдору фоновый звук, чтобы чувствовать себя не совсем одиноким. Нет, ему совершенно не было плохо от одиночества, наоборот, он стремился к нему. Просто, иногда тишина казалась гнетущей. Тёмным зверем, засевшим на плече и выедавшим внутренности, прогрызая дыру в грудной клетке.       Достоевский вбил в поисковик адрес, ожидая, что это будет что угодно, от жилого дома, до огромного холдинга, но никак не ожидал, что по адресу, который ему назвали, будет находиться клиника.       Заведение было частным и называлось «Тоцука Киорицу». Вникать в суть названия Фёдор не стал. Было достаточно уже того, что он знает что это за место, и что находится оно всё в той же злополучной Йокогаме. Что же это за город такой? И зачем его подсознание выдало ему этот адрес? Откуда оно вообще может его знать?       От размышлений его отвлёк звук выключателя чайника. Заварив себе зелёный чай с жасмином и апельсиновой цедрой, Фёдор вернулся к изучению информации о больнице. Он сделал глоток, чувствуя как пахучий напиток согревает внутренности, и закрыл глаза. Да, пил он не тот чай, который ценители называют чаем, но не считал это преступлением. Он считал это личным делом каждого, пить ароматизированный чай, или же обычный. Гораздо хуже класть в него сахар. Но и это тоже личное дело каждого, и кладёт ли его он, никого не касается.       Кухню заполонили аромат чая и сырая свежесть дождя, дышать стало легко, несмотря на неизменный московский смог. Во время дождя его не существовало. Во время дождя, казалось, не существовало вообще ничего. Только Фёдор и холодные капли, барабанящие по стеклу и подоконнику.       Тишину прервал громкий звук уведомления о сообщении. Фёдор взял со стола телефон и посмотрел, от кого оно. Имя отправителя неожиданностью не было. В сообщении спрашивалось спит ли он, и как себя чувствует. Он лишь вздохнул и быстро написал ответ, понимая, что теперь всё равно не уснёт. Ответ пришёл почти сразу.       «Снова твои кошмары? Приехать?»       Достоевский вздохнул и, начёркав быстрое: «Жду», откинулся на спинку стула, продолжая пить чай.

***

      Капли дождя, срывающиеся с крыши, мерно барабанили по стеклу, комнату заполнял звук тиканья старинных часов. В них ещё должна была быть кукушка, но никто уже не знал куда она подевалась, и почему не работает. Гоголь нервно теребил хвостик своей светлой косы. Фёдор сидел напротив, с ногами забравшись на кровать, грея руки об уже вторую чашку с чаем, и испытующе смотрел на друга.       — Поедешь туда? — спросил тот, бросив на него мимолётный взгляд.       — Зачем? — парень отпил из чашки, пожав плечами.       — Ну как же! — Николай вскочил, театрально всплеснув руками, — Федь, ты как сегодня родился! Это же мистика! Человек в беде подаёт тебе тайные знаки, прося спасти его бренное тело и грешную душу, а ты спрашиваешь зачем? — и он гротескно изобразил мученика в аду, как всегда паясничая, правда понял это Фёдор не сразу, подумав что его друг исполняет танец эпилептика, о чём ему и сказал.       Гоголь надулся, обиженный, что его шутку не поняли. Он вообще по жизни любил попаясничать, но больше чем клоунада, его привлекали всевозможные мистические случаи, или даже намёки на что-либо парапсихологического толка. А то, что его другу уже месяц снится один и тот же сон, он не мог не счесть мистическим знаком. Какое-то время они сидели молча, затем Николай заговорил снова:       — У тебя же есть средства на эту поездку, так почему не хочешь? Если окажется, что это просто навязчивый ночной кошмар, ничего страшного не случится. Прогуляешься, купишь сувенирчики...       — Если я потрачу столько денег ради «сувенирчиков», у меня не останется на жизнь, — спокойно ответил Достоевский, отпивая из чашки.       — Ты нудный, — заключил Гоголь, накидывая себе на голову клетчатый плед, — тебе развеяться надо. Ты всё равно учишься на бюджете, так что ничего не потеряешь. Зато отдохнёшь. Может и сны прекратятся.       Фёдор задумался. Нет, доля правды в словах Николая определённо была, только вот стоило ли ему действительно так рисковать? Он знал, что с получением визы проблем быть не должно, проблема была в его личных колебаниях. Языка он почти не знал, изучал когда-то ради интереса только катакану, а японцы в английском были всегда плохи. Как искать больницу, представления он тоже не имел. Хотя, есть же гугл. В любом случае, никаких преград к этой поездке, по сути не было, кроме его собственной неуверенности.       Он никогда не был альтруистом, так что согласиться на такую авантюру мог с одной единственной целью — освободиться от снов. Этот Дазай оказался слишком навязчивой сволочью, если Гоголь, конечно, вообще прав.       — Ну так что? Мне уже доставать кружевной платочек, чтобы помахать тебе им на прощание? — Николай снова теребил косу.       Фёдор, глядя на это лишь хмыкнул и, сделав глоток ароматного чая, прикрыл свои фиолетовые, азиатского разреза глаза, словно сытый кот.       — Доставай...       И он не заметил, что пальцы внезапно побледневшего друга вдруг конвульсивно сжали прядь выбеленных волос.

***

      В отличие от серой и дождливой Москвы, Йокогама была солнечной и яркой. В ней кипела жизнь, окрасившая город в самые разные цвета и оттенки, названия которым Фёдор даже не всегда мог дать. Солнце слепило глаза, отчего и без того недовольный Достоевский, щурился и вытирал выступившие на глазах слезинки. Холл больницы, в которой он сидел, был полностью залит золотистыми лучами светила, в которых чёрные волосы парня блестели, отдавая синевой.       Его уже второй час просили подождать, прежде чем позволить войти в палату пациента по имени Дазай Осаму. Когда Фёдору стало известно, что такой человек действительно является пациентом этой больницы, ему стало не по себе. А когда он узнал, что тот уже больше месяца находится в коме, ему захотелось сбежать отсюда. Но он взял себя в руки и попросил проводить его к пациенту. Это необходимо ему. Необходимо убедиться, что этот Дазай Осаму тот самый парень, столько времени надоедавший ему в кошмарных снах. Имя, сроки, адрес больницы — всё совпадало и так или иначе указывало на то, что Николай был прав. Однако, верить в это не хотелось, уж слишком кошмарной оказалась эта правда.       Фёдору было проще думать, что он просто так потратил деньги и приехал сюда только для того, чтобы прикупить тех самых «сувенирчиков», гордо вручить Коле магнитик и какой-то значок, который тот просил, и процедить с ленцой: «Зря потратился!», в душе всё же радуясь, что побывал здесь.       Наконец, к нему вышла молоденькая, видимо только из колледжа, медсестричка, которая сказала, что доктор занят на операции и спросила парня, пытаясь придать себе возможно более серьёзный вид, но всё равно поигрывая ямочками на щеках, кем он приходится пациенту. Фёдор почему-то покраснел. Он думал, что ему зададут подобный вопрос, но так и не нашёл подходящего ответа, подумав только, что не получится назваться родственником, и поэтому с места в карьер бухнул:       — Я... Я его парень, меня не было в стране.       Ляпнул, и прикусил язык. Мало того, что геем Фёдор не был, но вдруг в этой больнице нельзя в таком признаваться, и он по своей глупости наделал только хуже.       Аккуратно подщипанные бровки девушки изумлённо взлетели к белоснежному, стоявшему, словно снежный вал, медицинскому колпаку, глаза, как две большие смородины восторженно блеснули. Она прижала кулачки к щекам, личико её вспыхнуло, и она восторженно пропищала:       — Ой, парень-гей, это так ми-ило!       — Так вы проводите меня в его палату? — Фёдор понял, что попал в точку своим поведением, и не сводил с экзальтированной дурочки просящего взгляда, словно и правда тот незнакомый парень из снов был его давно не виденной, но неизбывной любовью.       Медсестричка мелко и часто закивала, затем отняв руки от лица, понизив голос произнесла:       — Пройдёмте быстрее, пока доктор не видит, и старшая медсестра! Только вот вам...       И с этими словами она достала и подала ему набор для посещений: одноразовые шапочку, накидку и бахилы, и когда Фёдор всё это надел, повела его в палату, где лежал Дазай.       Когда Достоевский подошёл к дверям палаты, то невольно остановился, не решаясь переступить порог. Сердце почему-то колотилось как бешеное. Он зажмурил глаза и постоял так, надеясь унять дрожь в пальцах, почувствовал, что ноги не хотят идти через порог, словно не желают, чтобы глаза увидели того, кто в палате.       Фёдор усмехнулся. Какой же он идиот! Пролететь такое расстояние, истратить такую кучу денег, выяснить, что таинственный незнакомец вовсе не сон, и в последний момент струсить. Да он сам себя не простит, не говоря уже о том, что Коля его зачморит, и будет прав.       Он открыл глаза, и решительно толкнув дверь, вступил в палату, где стояла кровать в окружении пищащих приборов, и подключённым к ним, лежавшим на кровати человеком под бело-розовым одеялом. Из-под одеяла были видны только руки, лежавшие поверх него и лицо, в которое Достоевский впился взглядом, шаря глазами по впервые увиденным воочию знакомым чертам, и узнавая, не веря глазам, впитывая каждую чёрточку, и понимая, понимая своей внезапно закружившейся головой, что это не сон и не мистика, это тот самый парень, столько раз уже приснившийся ему, самого его доведя до больничной койки. Его, его лицо, его руки, те самые, и волосы, и имя, написанное за эти полтора месяца кровью в мозгу Фёдора прочнее, чем древние письмена на камне.       — Осаму, — позвал Достоевский, и подождал, будет ли реакция на его зов. Парень на кровати в трубках, идущих от него к приборам, оставался неподвижен, словно он спал, а не был в коматозном беспамятстве, и только кислородная маска на лице мешала, не давая до конца узнать, точно ли это тот человек.       Достоевский взял его руку в свою, он слышал, так нужно поступать с коматозниками. Ладонь руки была тёплой, а пальцы холодными, словно неживыми. И эта чёртова маска!       Фёдор не мог дать себе отчёта, отчего ему захотелось именно это сделать, но уже в следующий миг его рука протянувшись к маске, быстрым движением сорвала её, и аметистовые глаза принялись тревожно и радостно обшаривать знакомые черты, не обращая внимания на завизжавшую сиреной медсестру, и странно изменившийся писк приборов. Фёдор был как в тумане, или в том же сне, он схватил лежавшего на кровати за плечо, и сильно тряхнул его, громко позвав:       — Осаму! Осаму, очнись! Я нашёл тебя! Слышишь? Я здесь!       Тревожный писк приборов достиг своего апогея, медсестра с воплями подскочила к Фёдору, пытаясь вырвать у него маску, чтобы надеть её обратно, но тут пациент вдруг вздохнул всей грудью, и моргнул глазами. Своими, так хорошо знакомыми Фёдору глазами коньячно-карего оттенка с длинными чёрными ресницами под бровями вразлёт и под лежавшей кольцами на лбу тёмно-каштановой чёлкой.       Сестра, возмущённо ухватив ртом воздух, выпучившись дико посмотрела на Фёдора, потом на пациента, а затем, словно обезумев, всей ладонью ударила по большой красной кнопке у изголовья кровати, одновременно пытаясь выдрать из рук Достоевского маску.       За этой борьбой их и застали доктор и старшая медсестра, вбежавшие в палату, и кинувшиеся их разнимать.       Втроём на одного была слишком неравная борьба, и маску у Фёдора всё же отобрали, тем более, что теперь она, похоже, была уже не нужна. Доктор бросился к пациенту, а медсёстры в два голоса дружно завопили:       — Охрана!       И Фёдор под эти вопли и вой сигнализации приборов, еле вырвавшись от медсестёр, в четыре руки пытавшихся задержать его, поспешил прочь из больницы, на ходу сбрасывая с себя бахилы и прочую медицинскую амуницию. Увидев бегущих охранников, он подбежал, как он думал, к служебному выходу, но это оказалась ординаторская. Топот охранников приближался, Достоевский распахнул шкаф, там висела медицинская форма — белые халаты на плечиках. Раздумывать было некогда, и он схватив первый попавшийся, быстро натянул его на себя, и напялив на голову врачебную шапочку, оказавшуюся здесь же, быстро застегнул пуговицы, становясь спиной к окну.       Охранники резко распахнули дверь, и увидев человека в одежде медика, лица которого, поскольку он стоял напротив света, нельзя было разглядеть, и пробормотав:       — Простите, доктор! — закрыли дверь, и побежали дальше.       А Фёдор перевёл дух, взял сумку, и спокойным шагом проследовал к выходу из клиники, по дороге запихав снятые халат и шапочку в мусорный пакет, и приткнув его в каком-то углу. Он старался идти как можно медленнее, чтобы не привлекать внимания, и таким образом, спокойно покинул территорию заведения, никем не остановленный.       За воротами клиники, пройдя ещё квартал, он вызвал такси до аэропорта, всё время опасаясь погони. Он не знал, что с тем парнем случилось дальше, может Фёдор убил его, но в одном он хотел быть уверенным — больше такого сна он не увидит.

***

      День обещал быть паршивым. С самого утра лил дождь, а у Фёдора не было даже зонтика, чтобы добраться до метро сухим. Он проснулся от будильника, который зазвонил спустя двадцать минут после того, как мучавшемуся от бессонницы Достоевскому удалось уснуть.       В последнее время он страдал от кошмаров, не дававших ему толком уснуть до утра, а утром он уже должен был куда-то спешить. Не то, чтобы он не мог послать это всё к чёрту, мог, но не хотелось разочароваться в самом себе, и забить болт на учёбу и подработки. Он не помнил с какого возраста начал подрабатывать, но странные образы появляющиеся в снах, мучили его уже давно и отнюдь не способствовали улучшению продуктивности на работе, поэтому места подработок он менял часто.       Сначала это были просто образы, потом стало что-то более конкретное, в итоге превратившееся в тот, самый долгий в его жизни кошмар. Избавление от него хоть и было, но было недолгим и справиться с разбушевавшимся воображением Фёдор был не в состоянии. Сознание рисовало ему всё новые и новые картины во сне. Он умирал бессчётное количество раз, и столько же раз даже не жалел об этом.       Только недавно ему удалось странным, невообразимым образом узнать откуда к нему приходят такие сны, и избавиться от них совсем.       Для этого ему пришлось съездить в Йокогаму, и найдя там человека из своих кошмаров, который реально существовал, то ли спасти его, то ли наоборот, убить, Достоевский не знал этого, но кошмары ему сниться на какое-то время перестали.       Вернувшись в Москву, он обнаружил на своей электронной почте, что получил грант на обучение в одном из лучших университетов Йокогамы. Да, чёрт возьми, именно Йокогамы, этого заклятого города из кошмарных снов. И хотя он был всегда холоден, и никто не знал, что на самом деле творится в его душе, он был безумно рад этому. Такая возможность выбраться из России и стать хоть кем-нибудь человеку, не имеющему ни родителей, ни родственников, ни даже опекунов, выпадала раз на миллиард случаев.       У Фёдора с рождения были чёрные, словно сама ночь, волосы, привычка грызть пальцы и ногти чуть ли не до живого мяса и дурацкая манера одеваться во всё чёрное. Он из толпы только благодаря этому и выделялся, хотя и не старался нарочно, наоборот, был бы рад казаться как можно неприметнее.       В толпе он чувствовал себя всегда неуютно, а когда рядом начинал маячить кто-то с претензией завязать с ним общение, так и вовсе спешил исчезнуть. Сам себе удивлялся, когда ему в очередной раз писал Гоголь. Они ведь с этим парнем на самом деле ещё с детства общаются, и Фёдору даже не так уж и неуютно рядом с ним. Но это лишь враки, тени прошлого. О них лучше не вспоминать, иначе вопьются в шею чёрными клыками и утянут на дно, туда, во тьму кромешную, где он увязнет до скончания веков.       Он не был трусом, нет. Если дело касалось его жизни и безопасности, он не боялся совершенно ничего, но когда речь шла об обычном общении, он был готов даже эпилептический припадок имитировать, чтобы избежать разговора.       Ему не было страшно. Скорее неприятно, противно. Он слишком горд? Возможно. Надменен? Определённо. Но кто об этом узнает, если с ним никто не будет говорить? Никто.       Этим утром он, как обычно, оделся во всё чёрное. Чёрные джинсы, чёрное худи, чёрный кардиган. Всё, чтобы не выглядеть нелепо ярким пятном на фоне окружающей серости.       В карман брюк он, на всякий случай, спрятал нож. Он специально замерил длину лезвия, чтобы по закону она не превышала допустимую норму для ношения холодного оружия в целях безопасности. Ему, прошедшему спецкурс самообороны, не обязательно носить с собой тесак, чтобы защитить себя. Хватило бы даже швейной иглы или маленького ножа для фруктов.       Кое-как влив в себя чашку чая, он накинул на голову капюшон и, закинув на плечо сумку, натянул свои тяжёлые утыканные заклёпками ботинки. Эта обувь внушала страх некоторым типам одним лишь своим видом. Хорошо что они не знали, что Достоевский физически не способен напасть на кого-то безо всякого повода. Пусть лучше боятся.       Первый день в новом университете наверняка будет мучительно долгим. На него все будут пялиться, кто-то опять полезет знакомиться, но он даже не будет пытаться пойти на контакт. Он должен создать хорошее первое впечатление о себе? А, собственно говоря, зачем? Он учится не ради однокурсников.       Под осенним дождём Достоевский безнадёжно промок, но это не волновало ни его, ни прохожих, обходивших стороной высокую одетую во всё чёрное фигуру. В метро он слушал музыку в наушниках, не обращая внимания на толкавшихся людей. Его не трогали. Среди сравнительно невысоких японцев Фёдор выделялся средним для европейца ростом. Метр восемьдесят два. И это ему всего лишь восемнадцать, он ещё может подрасти. Кем же тогда он будет выглядеть среди японцев, рост которых в основном не превышает метра семидесяти пяти? Да не плевать ли? Его это тоже не волновало, как и многое другое, чему волновать себя он давно запретил.       Кое-как добравшись до нового места учёбы, он вошёл в гудящее здание и наконец-то смог снять капюшон. Ну, хотя бы волосы остались сухими. Он огляделся вокруг, и направился на поиски нужной ему аудитории. День точно будет долгим. Главное не простыть после такой вот «прогулки» под дождём.       Судьба любит посмеяться. Она скалится, щёлкает пальцами и усмехается, бесконечно издеваясь над каждым из нас, заставляя существовать по её правилам. Взмах крыла бабочки, неправильный шаг, ошибочный вздох, схожие имена или совершенно различные, но оказавшиеся в одном списке, на разных ступенях по набранным баллам...       Череда совпадений приводит к чему-то большему, к роковой Случайности, бесчестно вторгающейся в чужую жизнь.       Просто опоздал, просто оступился, просто оказался не в том месте, просто не понравился кому-то, просто слабее кого-то, просто...       Просто Она так захотела. И ты повинуешься. Её игра, Её правила.       По Её жесту Случайность способна разрушить, отнять чужую жизнь, или наоборот, создать союз, дарующий начало самым прекрасным чувствам или новому игроку в игре. А этот игрок, соответственно, пройдёт свой путь, и колесо сделает очередной оборот. А ещё Она может пощадить, если ты нужная фигура в этой игре.       И когда Ацуши Накаджима, без оглядки отступающий в неизвестность, врезался в высокого студента, одетого во всё чёрное, он совершенно не подозревал, что является второстепенным персонажем в одной крайне интересной истории и миссия, которая ему уготована, теперь вовсе невелика. Что стоит Судьбе благодаря набору совпадений, создать Случайность, в которой он сам упал на пол, разбивая колени и морщась от полученной боли, да и за собой уронил незнакомца, а затем распахнул глаза, от услышанного невдалеке ненавистного голоса, пробирающего мальчишку страхом до глубины души:       — В догонялки решил сыграть?       Человек, заставивший Ацуши нервно вскочить на ноги, ядовито ухмылялся. И он тоже пешка, выполняющая свою чётко прописанную роль — делать всё для возникновения Случайности. В его случае, эта роль сводится к тому, чтобы глумиться над слабым, приятным бонусом утоляя свою жажду насилия и контроля над другими. Самому Ацуши он кажется отвратительным.       И не только он.       Недовольный всем миром в это утро Фёдор, промокший и больно стукнувшийся локтём, грозно воззрился сначала на Накаджиму, а после на заносчивого парня, посмевшего так говорить с этим мальчишкой.       Ну что за судьба у него такая, в любом месте попадать в какие-то неприятности. Мало того, что не выспался; мало того, что вышел без зонта, потому что его у Фёдора просто ещё нет; мало того, что дождь начался именно тогда, когда у Фёдора нет зонта, так ещё и какой-то глупый ребёнок так больно толкнул его на пол. Нет, день определённо будет ну очень долгим!       Достоевский с непроницаемым лицом схватил Ацуши за воротник и поднялся вместе с ним. Затем абсолютно спокойно развернулся и направился прочь. Разбираться в это утро с тупыми студентами совершенно не хотелось.       Позади послышался достаточно громкий топот шагов. Это Ацуши не придумавший ничего лучше, чем пойти следом, только бы вновь не оказаться в крайне неприятном окружении компании наглых парней, вальяжно шагающих где-то позади, увязался за новеньким хвостом, и теперь торопливо ступал за парнем выше себя, стараясь поспевать за его длинными ногами.       — Эй! — сквозь шум толпы можно было различить всё тот же нахальный голос. — Это чё, твой приятель? Мы его раньше тут не видели! А что ж он такой хмурый и всё молчит? Мы хотим с ним познакомиться!       Накаджима сжался, опустив голову, будто высматривал на полу потерянную мелочь. Он поднял плечи так, что со стороны казалось, юноша пытается спрятаться от обидчиков не в коридорах здания или туалете, а внутри самого себя, как улитка. Будто это способно изменить ленивый развязный шаг не отстающего от них парня с высветленными волосами, коротко и модно подстриженными и красиво дополняющими довольно привлекательную обёртку.       Фёдор остановился. Ему была неприятна вся эта ситуация. Он ненавидел привлекать внимание, а тут ещё и какие-то люди могут начать считать его чьим-то приятелем. Он обернулся к Ацуши, прожигая его своим фирменным колюче-ледяным взглядом, и спросил:       — Почему ты идёшь за мной?       Голос его оказался на удивление приятным, речь тихой, но твёрдой, а акцент не таким уж и сильным, хоть и заметным.       Судя по испуганному взгляду паренька, от этого обращения распахнувшего глаза ещё шире, это самое худшее, что могло произойти. Они бы просто дошли до нужных аудиторий, затерявшись среди толпы, и на этом их дороги разошлись бы навсегда. Но именно сейчас, когда над плечом мальчика навис, наконец догнав его, один из главных источников его проблем, Фёдор вздумал обратиться к нему с этим вопросом, и Ацуши захотелось просто провалиться под землю.       Одними губами Накаджима произнёс: «Прости...», но его тут же перебили:       — И правда, Ацуши-кун, почему же ты идёшь за этим незнакомым иностранцем? Вы ведь друг друга не знаете. Или ты пытаешься меня обмануть? — выбеленный преследователь хитро прищурил глаза, ухмыляясь.       В глазах Достоевского сверкнул опасный огонёк. А это уж точно не предвещало ничего хорошего. Что задумал этот человек, всегда было одному лишь Богу известно. Хотя кто он, Фёдор, как не сам этот Бог? Бог своей собственной судьбы. И пусть Судьба сколько угодно готовит сюрпризы, главный здесь Достоевский, а не Она.       Кто они, эти люди? Вымогатели? Просто хулиганы? Вовсе нет. Грешники. Грешны их тела, грешны и их помыслы. Они, верно, желают чего-то жестокого. Например, кровавой расправы прямо тут, в коридоре, потому что именно на таких они и похожи. По крайней мере, этот крашеный козёл с противным голосом. Он явно считает, что ему здесь всё можно.       — Мы с ним лучшие друзья, — вдруг сказал Фёдор с улыбкой и, схватив хрупкого Накаджиму за руку, утащил прочь от этой компании. Мысль о том, зачем он вообще это сделал, пришла в голову потом.       Задира хотел возразить, схватить паренька за кофту, но сделать у него это не получилось. Его запястье обвила протянувшаяся из-за его спины рука, отдёрнув обидчика назад. И одна деталь, случайным фрагментом промелькнувшая перед глазами Ацуши, заставила его уже самостоятельно ускорить шаг почти до бега — из-под рукава рубашки, скрывающей почти всю эту руку, показались белоснежные бинты.       Ацуши с трудом успевал за незнакомцем, глядя на него с интересом, тревогой и благодарностью.       В этот раз Она решила, что пешка должна быть спасена именно игроком. Но Она ли? Или, быть может, всё же сам Бог Достоевский, решил явить белой пешке в своей шахматной партии своё милосердие?       Фёдор затащил юношу в более-менее тихое место. Шестое чувство подсказывало, что его поступок ещё аукнется ему, но ему это было безразлично. Не отпуская тонкого запястья, он спросил:       — Как тебя зовут?       — Ацуши Накаджима, — прошептал паренёк, с осторожностью озираясь по сторонам. — Прошу Вас, только потише!       Достоевский вздохнул и максимально понизив голос, почти до шёпота, произнёс:       — Значит так, Ацуши, не считай меня после этого случая защитником. Приятелем тем более. Больше мы пересекаться не будем и эти люди... Научись хотя бы драться, — он фыркнул, — быть слабаком и прогибаться перед такими ублюдками как те, что нам встретились в коридоре — худшее что ты можешь сделать за свою жизнь.       — Но у меня просто нет выбора! — воскликнул Накаджима, бледнея. Он сам понимал, как жалко выглядит перед Богом в своих оправданиях. — Вы... — он осёкся, — ты. Ты ведь новенький, да? Я ведь прав? Иначе ты бы знал, почему я не связываюсь с этой компанией. Лучше промолчать, и отойти.       Ацуши вновь замолчал, вспоминая кем являются эти люди и то, что они успели сделать, и его хрупкое тело содрогнулось от этого.       — Обычные отморозки, — фыркнул Фёдор, — когда говоришь, что не можешь чего-то, выглядишь жалко. Возможно я и новый человек здесь, но это не значит, что я не вижу подобных им насквозь. Так же, как и подобных тебе. Слабак!       — Замолчи! — перебил его паренёк, сжимая руки в кулаки. — Ты думаешь, я не пытался изменить что-то? Все мои попытки провалились, тем более, стоило только этому Дазай-куну снова появиться... Я просто понимаю, что ничего не смогу изменить.       От звука знакомого имени Достоевский невольно вздрогнул и переменился в лице. Сначала он побледнел, затем на щеках его появился какой-то нездоровый румянец. Так значит он жив! Неужели, всё же, великая Судьба-затейница решила снова свести их?       Может прав был дьявол, когда говорил, что мы не знаем, что может случиться с нами в следующий миг?       И всё лишь от того, что мы лишь пешки в Игре Великих? Да ну нет, не может какой-то несчастный Падший ангел знать лучше Фёдора, что будет с его жизнью. Только он сам себе бог, и более никто! На лице уродливым зигзагом растянулась ухмылка. Нездоровая. Такие рисуют психопатам в комиксах. Уродливая трещина на идеальной маске.       — Дазай-кун, значит, — Достоевский укусил себя за палец. Он всегда кусал пальцы, когда что-то интересовало его или же он над чем-то задумывался. Дурацкая привычка. — И что же такого он сделал, этот Дазай-кун, что ты дрожишь здесь как осиновый лист, и боишься даже громко говорить, готовый в любую минуту упасть на колени перед этими ублюдками и просить, чтобы тебя простили и отпустили, хотя ты ничего не сделал?       Ацуши вновь оглянулся по сторонам и быстро сбивчиво затараторил:       — По всему телу синяки и шрамы и не только у меня! А ещё этот взгляд... он пробирает до костей! Лицемер, ведь... Вот! К тебе в доверие втирается, а потом в любой момент нож в спину и привет... Ты думаешь, никто не рассказывал об этом преподавателям и в деканате?! Да они сами в ужасе от того, что происходит. Им перекрыли любую возможность подать голос, благодаря связям этого Дазая. И ещё эта ситуация с наркотиками...       — Стоп, стоп, — остановил его Достоевский, с прокушенного пальца которого уже стекала кровь и он слизнул её, чтобы не раздражала, — давай по порядку, и спокойно.       — Избиение студентов, — вновь начал юноша, глубоко вдохнув, — угрозы и шантаж и их, и руководства вуза. Наркотики он толкает почти открыто. Ему ничего не стоит унизить и опозорить кого угодно и как угодно, даже преподавателя, и ему за это ничего не бывает, никаких наказаний! А ещё, — здесь Ацуши инстинктивно огляделся по сторонам, —здесь даже деканат боится того, кто за ним стоит, по слухам, он из мафии.       Фёдор только хмыкнул, и вновь слизнул рубиновую каплю, стекающую по подушечке тонкого и длинного указательного пальца.       — Какой интересный экземпля-ар, — задумчиво протянул он.       Если этот малолетний сексотик думал напугать такими «секретами» парня с азиатской внешностью, выросшего в России, среди скинхедов, гопников и прочих отморозков, то Фёдор мог бы сказать ему три «ха-ха», и наплевать в смазливое глупое личико. Фёдор на родине имел репутацию безбашенного психа и гордую кличку «Демон», и те, кто ему её дал, ещё и слегка польстили. Но к чему этой невинной детке знать такие вещи, которые могут навредить её хрупкой психике? Правильно, лучше пока не знать. А если и придётся узнать, то лучше не от Фёдора.       Ацуши непонимающе взглянул на него, нахмурив брови. Достоевский только ухмыльнулся:       — Мы с тобой сокурсники, да?       — Да, кажется... А что?       — Тогда покажешь, где нужная аудитория? — он попытался состроить максимально милую рожицу.       Ацуши озадаченно уставился на новоявленного знакомого. Вот только что его спаситель выглядел как сбежавший из ужастика маньяк с жуткой плотоядной ухмылкой, а тут вдруг внезапно преобразился, став ходячим воплощением невинности. Эта способность мгновенно сменять абсолютно противоположные эмоции, выглядевшие абсолютно искренними, напугала его, заставив поторопиться с ответом, тем более, что собеседник ждал ответа.       — Ах, точно, ты ведь новенький! Прости, и следуй за мной, я покажу, — произнёс Накаджима, потащив его за руку вслед за собой.       Достоевский пошёл, с большим усилием заставляя себя не выдёргивать руки из пальцев парня. Чужие прикосновения действовали на него как нейропаралитик, мозг в это время работать отказывался. Разговоры с людьми его морально изматывали, и даже будь он полон энергии, всё равно бы захотел уснуть даже после короткого общения с кем-то. Хорошо, что этот Ацуши не знает об этом, подумалось Фёдору, когда он шёл следом за парнем, словно лайнер за входящим в порт лоцманским буксиром.       Совсем скоро Ацуши остановился, указывая рукой на дверь искомой аудитории:       — Именно здесь будет проходить пара. Этаж по первой цифре, как ты понимаешь. Соответствия аудиторий и пар сможешь найти на доске объявлений, — сообщил он, пропустив Фёдора вперёд.       Достоевский с облегчением прошёл внутрь и тут же вновь наткнулся взглядом на того козла, который потешался над Ацуши в коридоре. Он сидел у окна, закинув ноги на стол и рассказывал что-то сидящему рядом и явно скучающему парню. Тому самому парню. Тот выглядел как-то странно. Сидел за партой с отстраненным видом, подперев рукой голову, и казалось, едва не засыпая, а из-под рукава рубашки выглядывали бинты. Почти как тогда, в больничной палате. Когда только эти двое успели прийти в аудиторию? Либо здесь есть другой путь, покороче, либо они с этим Ацуши слишком медленно ползли. Фёдор обернулся, чтобы убедиться, что Ацуши позади не упал на колени снова. Мало ли, чего можно ожидать от испуганного ребёнка вроде него.       Паренька рядом не оказалось. Видимо, он решил, что Достоевскому хватит полученной информации и уже успел раствориться в толпе первокурсников, предпочитая не светиться перед тем, о ком только что поведал столько интересного новому знакомому.