Let's run away

      Ветерок трепетно щекотал кожу мужчины. Ласково прикасался к его щекам, к рассеченным следам после поля боя, точно ангел лепетно притрагивался своими чистыми и воздушными перьями, ласковыми и нежными, словно шёлк. Дышится намного легче, всему естеству лучше от столь невесомых, заботливых прикосновений, которые Ягеру напоминали руки матушки. Такие же нежные и бархатные, такие дорогие.       Клаус стоял на балконе одного из домов директора концлагеря. Он глядел на работающих отпрысков общества, но ему было плевать на пленных. Он скорее наблюдал за ветерком, за пением птиц, что поселились на крыше дома, он рассматривал каждую крупицу этого мира, на которые обычно люди не обращают внимание. Война отводит от столь прекрасных мелодий, приятных ощущений и каких-то поистине запоминающихся моментов. Штандартенфюрер слегка подтягивает вверх уголки губ, эта знаменитая его почти заметная улыбка.       Русские изредка косо поднимают голову, испуганно глядя на столь кровожадного человека, который уже какую минуту почему-то рассматривает всю местность. Лучики солнца давали тень от фуражки, отчего лицо штандартенфюрера казалось более грозным. По концлагерю разносится шёпот, который сулит, что «Всё в порядке, продолжайте работать».       Ягер все также завороженно глядит по сторонам, а после с балкона слышен гулкий выстрел, за которым звучит, перезаряд автомата. Кто-то из пленных падает замертво, успев удариться о пулю в голову. Люди так и продолжают работать, изливаясь потом от волнения и напряжённости. Словно беспомощные крысы. Кажись, директора забавляет такая игра, в которой он был преуспевающим. Один за другим падали на землю, а после мужчина перестал стрелять. Рядом стоящий Ягер, даже не шелохнулся. Директор любил оттачивать навыки в стрельбе, а потому метко прицелившись стрелял и после того, как видел падающее тело, из дыры головы чьей, плескалась кровь — громко смеялся.       Закинув ружьё на плечи, мужчина глубоко затянулся, а после потушил сигарету прямо о края балкона. С помощью ружья тот пошевелил костями, издав громкий хруст, а после добавил: — Я уже совсем стар. — Ох, нет, директор, Вы всё ещё в расцвете сил, — также уверенно ответил Ягер, как и подобает солдату. — Не стоит льстить, я с годами не молодею, — с хрипотцой тяжело посмеялся мужчина. — И всё же, ещё раз с днём рождения Вас, директор.       В ответ ему последовал всё тот же хриплый смех. — Я слышал, война скоро закончится, — проговорил Клаус в спину, уже уходящему мужчине. — Что ты хочешь этим сказать, Ягер?, — рассержено спросил директор, пугая своим тоном и широкой спиной. — Просто слухи, — спокойно ответил штандартенфюрер, совсем не потревожась столь грозного тона. — Не знаю, - коротко ответил мужчина. — Вам нравится убивать, директор?       В ответ тому ничего не последовало, мужчина растворился в праздничной обстановке своего дома, оставив Ягера одного на том балконе. «Молчание знак согласия», — подумал Николаус, а после и сам вернулся в здание.

***

      Всеми правит грех, так ведь? Какой бы ни была эта война, какими бы не были враги, как бы не ждали родственники, тихо плача на родине, Коля выбирает Ягера. Он хочет сбежать вместе с ним, начать новую жизнь именно с этим человеком, с тем, кто поменял рассуждения Ивана. Ивушкин действительно ощущал себя будто под гипнозом, потому что игры со штандартенфюрером его очень легко поменяли. Это бегание должно было давно закончиться, как ожидали многие — смертью одного из предшественников двух сторон, но судьба сложилась иначе. Двое мужчин привязались и давно внутри себя решили, что не будут больше играть друг с другом, они хотели жить, существовать вдвоём, не обращая внимания на войну. Мир не был против них, хаос и страх не касался их лучезарных улыбок, да столь привлекательных уголков губ. Они поняли, что война в их сердцах давно закончилась и им уже было плевать на ту враждебность.       Пару месяцев назад, Ягер уверенно отвечал, путая рядом стоящих, на вопрос: ненавидит ли он русских, тем, что: он солдат, ему не важны эмоции. А в сейчашнее время, он глядит на концлагерь со стороны не Герр Штандартенфюрера, а обычного мужчины, что равнодушно относится к этой войне, к двум враждующим сторонам.       Он потерял немало близких ему людей, но как легко он их лишился, так и отпустил. Николаус не любил долго оплакивать трупы, а потому мог спокойно холодно относиться ко всему. Так и есть, война забрала у него многих, но Ягер не был силён настолько, чтобы как-то их защитить или воскресить, потому он не корил себя за то, что что-то делает неправильно. Он считал, что если бог забрал человека, то значит так и надо. Он не подвластен, как-либо этому, а до того как опережать жизнь и смерть — ему было всё равно. Ягер думал, что жизнь одновременно является как чем-то неважным и мелким, как и самым дорогим, важным. Потому, когда у людей, что его окружали, не оставалось жизни, он спокойно это принимал. Смысл жизни его был бескорыстный реализм, он был очень прост, но для других совсем наоборот, очень странным и мыслящим не как остальные. Как никак, жизнь для него тоже была своеобразной игрой.       Ивушкин же надеялся на скорое окончание войны, дабы без жертв вернуться домой, а если получится, то и не один. На самом деле, у него не было столь огромной тяги к родному дому, он мало скучал по маме. Но он хотел вернуться, дабы показаться какой он стал, а по надобности рассказать сёстрам и братьям младшим его историю. Он хотел бы, чтобы ни одного его приняли в дом. Коля лежал и думал о том, какая была бы реакция на штандартенфюрера. Он глупо и слепо надеялся на сбывание мечты.        Одному в кабинете Ягера невероятно скучно, Коля невольно вспоминает его побеги, то как каждый раз его кидали в эти камеры, сырые и холодные. Накинув рубаху, тот босиком идёт по тёплому полу, в поисках чего-нибудь интересного. Он давно не ел, а если у Николауса есть алкоголь, значит и закуска присутствует.       Незаинтересованно, Ивушкин поднимал всякие бумажки, отодвигал шкафчики и думал про себя, что если Герр Ягер тут его оставил, то он должен был понимать, что Иван может где-то рыться, а потому бесстыдно залазил в последний нижний ящичек, в котором лежала коробка конфет. Парень бесшумно поднимается с колен, держа в руках коробку дорогой сладости. Его глаза горят, а сам Коленька торопится испробовать эту сладость. Он аккуратно распаковывает конфеты, кусает помаленьку, пробует, прикрывает глаза, дабы насладиться вкусом, а потом и вовсе наливает себе коньяк, плюхаясь в кресло Штандартенфюрера. Всё кругом пахло мужественностью, чем-то строгим и очень деловым, от того Коля чувствовал себя, будто не в своей тарелке, а потом алкоголь вдарил в голову, и он уже расположился на кресле, словно оно его. Шикуя с прикрытыми глазами, тот медленно тянется за добавкой алкоголя и натыкается совсем не на стакан.       Он касается чьей-то руки, что прикрывает горлышко стакана. Мужчина глядит в упор, наслаждается картиной. « Ich habe dich erwischt (Вот я тебя и поймал)», — думает он.       За мгновение, Ивушкин понимает, что он находится в комнате не один, быстро распахивая зенки, тот пугается мужчину, что был на коротком расстоянии от него. — Фриц!, — кричит Ивушкин.       Ягер всё также стоит, так близко, так угрожающе исподлобья смотря на русского. А Коле некуда бежать, он прижат, никуда не отодвинуться. Правое колено находилось между ног немца, Николай старался не двигаться и даже не дышать. Он был прижат и спалён с поличным. Русский не мог поднять уверенный сильный взгляд, а потому неловко отпускал его, держал на груди, рассматривая плотный китель, что был расстегнут на пару пуговиц. Николаус смотрел сверху вниз, упиваясь прекрасным чувством величия и власти. — Na gut! (Ну что ж!) ешь mien шоколад и распиваешь mien коньяк, сидя на mien кресле, ни капли совести!, — делал акцент на слове «мой», мужчина. — Я был голоден. — И что мне теперь с тобой делать? — Выпьем?, — Ивушкин виновато поднимает бутылку коньяка перед лицом старшего, а его уголки губ неловко дёргаются от напряжения.       Ягер сначала хмурится, а после выдаёт короткий смешок. Он наконец выпускает Ивушкина, а после снимает китель и приспускает галстук, расслабляя горло от заносчивой ткани, позволяя себе спокойно дышать. Сегодня был не столь тяжёлый день, но грех не выпить. За то, что, бог дал им жизнь, за то, что они вместе вдвоём, за то что во их взглядах ни капли ненависти к друг другу.       Ягер облокачивается на рабочий стол, глядит так дико на Ивушкина, рассматривает, ищет то, что его так зацепило. Эти дьявольски игривые глаза, шаловливые уголки глаз, расплывчатая улыбка, которую немец никогда нигде более не видел. Они рассматривают друг друга какое-то время, молча улыбаясь. А потом Ягер так величественно поднимает скулы, приподнимая свой бокал, и делая, как будто: «За тебя», ждёт взаимного ответа, а после чуть чуть отпивает. Они пьют так и дальше, наполняя комнату пьяным смехом, делятся родными тостами, смотрят на то, как кто-то из них пытается правильно чётко выговорить ту или иную букву. Сначала один не выдерживает и начинает без умолку хохотать, а потом второй добавляется к сию действию, дополняя симфонию из надрывания животов. — Ты никогда не пьянеешь, вот это контроль!, — приглушает хохот Ивушкин, разбавляя только что похвалой. — Контроль — это власть, — тихо выдохнул Клаус, — мы обладаем властью убивать, отправляя человека на тот свет, и при этом, прекрасно себя чувствуем.       Ягер глядит на вдруг замолчавшего русского, проверяет не уснул ли тот, после столь небольшой нотки философствования. — Но это не власть, а правосудие, — после добавляет фриц. — Вот как.., — опустив голову, проговорил русский, намереваясь что-то добавить.       Ягер лишь пожал плечами и преподнес стакан к губам, прикрыв глаза. Он был совсем слегка пьян, но даже будучи в таком состоянии еле держался, дабы не прислониться к губам напротив, вцепившись в рубаху, сильно сжимая её в кулаке. Он всегда глядел так издевательски высокомерно. Смотрел внимательно с высока, мог чётко уловить любую оплошность, читал всё по глазам. И потому с первого стакана заметил шарм Ивушкина. То, как тот блистательно заглядывал внутрь его, словно хотел овладеть им, то, как Коля что-то размышлял, осматривая фрица.       С самого начала немец знал, что русский неплох, но анализировать и контролировать ситуацию мог лучше именно Клаус, а потому он сдерживал себя. Для него в первую очередь должна быть чистота, стерильность дела. Он знал, что застукав их вместе занимаясь непристойными делами, их расстреляют не обдумав и даже распивание вместе алкоголя было по-истине небезопасно для них обоих. Они оба уважали каждое друг в друге хорошее качество, любили каждый миллиметр тела, мечтали общее будущее вместе, вдвоем, горели желанием стать ближе и с каждым пересечение взглядов, мужчины боялись сделать необдуманное. — Слушай, Ягер, — болтал Ивушкин алкоголь в стакане, положив голову на руку, опираясь локтем в стол, — не знаю как у тебя, но, кажись, у меня не привязанность. Я хочу многое тебе рассказать и показать, хочу прожить с тобой всю свою жизнь. Прошу тебя, скажи, ты же тоже думал об этом?       Николаус сделал вид, что понял Колю, а потому сохранил спокойствие, он становится вдруг серьёзным, ловит на себе чужой взгляд и приковывает к себе, но когда русский кладёт руку тому на бедро и начинает тянуться ближе, он забывается напрочь.       Ивушкин видит чёткую картину, алкоголь давил на него, но он отчаянно пытался сконцентрироваться на мужчине напротив. Он не быстро привстал, упирелся рукой на немца, стал придвигаться ближе и ближе. А когда расстояние от двух разгоряченных тел осталось пару сантиметров, Ивушкин томно дышал, глядел на желанные губы, устроившись почти сидя на фрице. Николаус первым подается вперёд. Он прикрыв глаза натыкается на губы, грубо сажает русского к себе на ноги, держа одну руку на затылке, а другую на щеке, чувственно целуя. Для начала конечно пробуя на вкус. Губы у Ивушкина мягкие, такие, какие он себе и представлял. Ягер целует неторопливо, нежно окутывая вниманием каждую губу, изредка посасывая её и издавая характерные звуки причмокивания. Все тормоза сбивает окончательно, когда Ивушкин не может усидеть, обвивая чужую шею руками. Выгибается в пояснице, стоит штандартенфюреру пройтись по спине рукой, скользя ниже. Младший целует настойчивей, языком проводя по линии ровных зубов и проталкивая его глубже. Чувствует ответную реакцию, позволяя себе прикусить нижнюю губу Коли. А после они сбавляют скорость, мягко смакуя губы и одновременно отодвигаются, все ещё находясь близко лицами друг к другу. — Да, я тоже думал об этом, — отвечает Ягер, глядя в голубые глаза Коли, радужку которых было практически не заметить от широкого зрачка. Как говорят ученые: при виде любимого человека зрачки увеличиваются. — Ну что, ты убедился?, — низким голосом обращался младший. — В чём?, — строил из себя дурака, немец. — Что я люблю тебя.       В ответ тому, Ягер должно кивает, расплываясь в улыбке. Его взгляд был мягким в тот вечер, а потому Колю сильно тянуло к мужчине. Он повис на плече немца, крепко обнимая его. Они молча сидели так, упиваясь нежностью. Крепкому и трезвому солдату одному было неловко сидеть, потому что пьяный разум Коли ещё ничего не осознавал, а после фриц видит красное лицо младшего и не остаётся в вопросительном взгляде. — Что с тобой? Ты перебрал? — Я протрезвел, — икает Коля.       Ягер не скрывал своего умиления от сей картины, где пьяный Коля пытаясь доказать, что он трезв, повышает голос, а после вдруг затыкается. После короткого поцелуя в губы. — Теперь ты ещё больше похож на помидор, — незлобно проговорил Ягер. Он больше успокаивался и расслабляться в компании русского. Попытка удержаться на ногах оказалась провальной, а потому издав громкий шум отодвигающегося стула, который попал в ту секунду под тяжёлую руку Ивушкина, он в горизонтальном положении полетел на пол. Реакция Ягера работала как и всегда, достаточно быстро, но в этот раз он сумел лишь смягчить падение парня своим телом. На удивление, мягкое столкновение с полом сейчас мало волновало обоих. Коля расположился между ног немца, глядя сверху вниз, не скромно уложившись на его теле. Они смотрели друг другу в глаза, меж лицами которых, будто проносилась искра, любовь, похоть. — Я люблю тебя, — чисто проговорил Ягер, без немецкого акцента.       Ладонь русского давно лежала на плече немца. Он ощущал каждым миллиметром кожи идеально чистую и выглаженную ткань белой рубашки. Он чувствовал мужчину, именно мужчину, не ту лёгкую добычу, хрупкую и стройную девушку. Ивану снова попал в руки Ягер и сейчас он под ним. Он крепко сжимает того плечо, наклоняясь, сплетая языки друг друга, трепетно расстегивая пуговицы. Вокруг давящая атмосфера. Жарко, невероятно душно, они хотят друг друга, желают, им всё равно на весь мир сейчас, время будто перестало ровно идти, оно не исправно стало бежать, каждый раз меняя цифры.       Почувствовав стояк мужчины, Ивушкин вдруг разгорелся, поднялся, стал в спешке снимать с себя рубашку, а после снова притянулся к губам, он зацеловывал каждый шрам, оставленный своими же руками, блуждал по коже. Ягер слепо наткнулся руками на брюки младшего, и бесстыдно стал расстегивать пуговицы, одновременно потягивая на себя за талию Колю. Мужчины глядели жадно и по-собственнически, а после Ягер подхватил младшего под ноги и аккуратно положил на кровать, нависая над ним. — Ты не будешь жалеть?, — шёпотом проговорил Ягер.       В ответ Ивушкин покрутил головой, немного улыбаясь.

***

      Разгоряченные тела мужчин одновременно, устало отцепились друг от друга. Они были плечом к плечу, как должно солдатам, защищая свою любовь. Коля переплёл пальцы с чужими, тяжело глотая воздух, улыбаясь своей лучезарной улыбкой. — Давай сбежим, — говорит старший. И младший тихо отвечает ему согласием.

Спустя пару дней Берлин был взят. Немец и русский успешно бежали в США, откуда Коля присылал письма семье, честно рассказывая, что произошло. Родные были счастливы узнать, что их сын жив и здоров, но в отчаянии от новости про любовь с нацистом. Они не могли простить его, но всё ещё ждали от него открыток. Ягера с радостью взяли на работу, так как это было выгодно для Америки. Иногда он скучал по своему близкому другу, что хотел их застрелить, когда впервые застукал мужчин, занимающихся сексом. Тот слёзно надеялся, что это просто его ночной кошмар, держа в руках пистолет и, направляя его на немца. Разъяснения и отговорки помогли расслабить ситуацию, но когда Ягер сказал бежать Тилике вместе с ними, тот отказался. Последнее, что тот услышал из его уст: «Я умру солдатом, с честью и на своей родной земле». А после утром, тот молча глядел, как Клаус собирал чемодан и провожал его своим печальным взглядом, опуская и прощая. Двое мужчин: русский и немец пережили много трудностей, как в одиночку, так и вместе, но теперь они гордо были готовы ко всему. И так, началась их новая жизнь.