Let's run away

      Луна с большого окна рабочего офиса штандартенфюрера Ягера Клауса была единственным светом этой ночи. Николай стоял у подоконника возле окна, которое располагалось на уровне полтора метра от пола. Коля сложил руки одна на другую, положив голову на запястья. Он невольно стал рассматривать спутницу.       Мгла. Она так огромна и бесконечна. Своей таинственностью обволакивает с ног до головы русского. Он где-то в глубине души боится, тревожится. Но что лишь остаётся ему, как завороженно рассматривать каждую звёздочку. В его глазах эти маленькие крупинки задорно искрятся, переливаются в одно целое. «Они вместе», — думает Николай. Это другой мир, он не для таких как мы. Он необычный, но крепкий и дружелюбный. Масштабы этого мира поражают, и хоть мы и являемся его частицей, Николай все же считает, что вон там: впереди, за горизонтом, дальше рек и гор — бескрайние виды, свобода и что-то совсем безопасное и не страшное, но не для нас. Не для таких какими мы являемся.

За окном все ещё война.

      На улице в бескрайних полях, окруженными густыми лесами, время будто остановилось. Где-то далеко можно услышать редкие выстрелы. Перевалило за полночь, концлагерь спит. Окна нигде не горят, лишь малый проблеск света доносится с окна кабинета танкового асса, штандартенфюрера Николауса Ягера. Здесь в окне стоит малый Коленька, тот русский, что не должен был быть там. Словно чудак, изменщик, гнусный предатель. Его силуэт практически не двигается.       Ивушкин любил ночь, а после столь ужасных времён, проведённых в этом вонючем концлагере, ночь заставила любить Николая ещё сильнее. Ночью все дремлет, даже зло. Тогда он чувствовал себя безопасно. Да, и пахло ночью очень свежо, особенно после долгого дождя, что такое ощущение, будто он очищал это место. Стоящую вонь, летающий в воздухе человеческий пепел, запах сгоревших до тла людей, этот страх и хаос. Во время ночи, когда небесное тело опускалось над этим местом, укрывая чёрным давящим полотном. Во время того, как Николай мог спокойно остаться со своими мыслями наедине. Именно ночью он мог видеть подругу звезду и спутницу луну. Лишь тогда он мог заметить как красив всё-таки этот мир, стоит просто посмотреть наверх, в просторные, беспредельные миры, отдаляясь от войны на земле.       Страшно. Люди, что жили своей спокойной мирной жизнью, имели семью и, возможно, полный дом счастья, стали обречены на смерть. Война забрала абсолютно всё: кто-то потерял родной дом, кто-то мужа, а кто-то и детей. Боль, крики, смерть. Каждый ребёнок задаётся вопросом: «а почему просто не может быть мира?». Но ведь они так наивны, и совсем не понимают всю суть жестокого мира, в котором, люди могут рвать глотки друг другу, не моргнув и глазом. У Николая война забрала многое, но самое главное искренние чувства. Он словно был не в себе. Хотел бежать, знал, что смятение его заглатывает, но не мог ничего с этим поделать. Такое ощущение, как будто разум покидает твоё тело, но и это Ивушкин ощущал, он чувствовал, что сходит с ума, находясь на поле боя, но куда бежать. А хотел ли он этого на самом деле?       Ему хочется опустить голову, не видеть ничего, остаться в этой темноте, ведь это намного лучше того ужаса, что происходит за пределами разума Коли. Ему тоскливо.       Ивушкин хмурится. Он опирается локтями о подоконник, а после встаёт, помогая себе руками. Собственные мысли затащили его слишком глубоко и только когда Коля закрывает приоткрытое окно, ощущает нахождение в комнате Ягера. А Ивушкин уже и позабыл, что находится с ним. Кончиками пальцев тот чувствует тепло, исходящее в 7 метрах от него. Ночь хоть и замечательная и завораживающая, но Ивушкин давно заскучал по теплу и уюту, что как раз исходило от штандартенфюрера. Тот мирно посапывал, крепко спал, скорее всего, видя какой-то занимательный сон. Весь такой открытый и домашний. Неплохой шанс бежать, но Коля, на удивление ему, решает остаться. Быть пойманным, не лучшая идея. Что ему стоит просто переночевать в кабинете Ягера. От собственный мыслей, у Коли вспухает вена на лбу, и точно малолетняя школьница, он начинает краснеть. В голову лезут пошлые намерения, от который Николай пытается избавиться, да только выходит у него не очень.       В воздухе всё ещё витал аромат коньяка, смешиваясь с запахом Ягера. Николай по привычке хмурится, но к столу подходит, дабы сделать глоток алкоголя. Спирт прожигает горло, согревает, оставляя после себя едкое послевкусие. Он пьёт, а после смотрит в сторону спящего немца. Николаус открыт, он либо слишком смел, либо слишком туп, потому что спать в одном кабинете с русским для него видимо проще простого. Фриц в порывах бурного сна, ворочается, а после успокаивается, кладёт правую руку на солнечное сплетение, а другой прикрывает глаза. Кисть спокойно висит в воздухе, он так и уснул, укрываясь от небольшого света предплечьем. Из-за столь неуклюжего положения, оно скорее всего будет болеть, но русскому уже плевать. Коля старался не смотреть на мужчину. Не смотреть на полоску кожи из-за задравшейся рубашки, не выдумывать себе чего грязного. Он непроизвольно начинает облизывать пересохшие губы, а сознание уже закипать. Но Коля одумывается, когда Николаус поворачивается спиной к русскому.       Он действительно не знает, что ему делать. Не спать всю ночь? Глупое решение. А если и вздремнуть, то где? Ивушкин вновь проверяет Клауса, а после тихонько подходит и забирается рядом с немцем, тут же укрываясь одним одеялом. Невероятно неловко, он точно прячется, как ребёнок. Прячет лицо, залитое краской. Ивушкин не уверен, что немец спит, но он хочет кричать от того, насколько он чувствует себя неуклюже. Русский притаившись, мирно лежит, не двигаясь. Ему становится немного жарко и спустя время он немного вылазит из-под одеяла, но после жалеет, что вообще лёг сюда. Резкая тяжесть, а после Коля чувствует как ему становится еще жарче, лицо пылает, ему так страшно, что он непроизвольно задерживает дыхание, а после прислушивается. Кажется, Ягер спит. Немец обнимает во сне свою игрушку. Как мило. Ивушкин хочет повернуться к немцу лицом, хочет чтобы эта рука все также обнимала его, а он упирался в грудь любимого фрица. Он словно с каждым мгновением дурнеет, а после прикрывает глаза, дабы насладиться прикосновением Клауса и падает в мир сновидений.        Интересная картина. Всегда рано встающий Ягер, готовый к работе, даже если придётся подняться в 2 ночи, мирно сопит, по-хозяйски всё также прижимая к себе русского. Ивушкин, давно потерявшийся в мире сновидений, спит с открытым ртом на боку, прижимаясь спиной к штандартенфюреру. Двое мужчин, двое ненавистников, придерживающие свои стороны, мирно лежат вдвоём на кровати Ягера. Тилике — добрый приятель, неплохой собеседник и правая рука Ягера стучится в дверь, но после полного игнорирования, вслух извиняясь на немецком, заходит и видит это. — Entschuldigung, Sir. (Прошу прощения, сэр.), — Тилике входит в ступор, его лицо бледнеет, а ноги как будто вросли в пол. Он хочет что-то сказать, да на ум ничего не приходит, фриц только и может как шевелить губами, да вытаращивать зенки.        Находясь в царстве морфея, Ягер слышит голос Тилике и за мгновение успевает подумать, что его поймали с поличным. Он резко подскакивает, убирая руку с русского и даёт обещание, что будет готов сию минуту, а пока тот пусть убирается прочь из его кабинета. Коля сонно приподнимает голову, медленно осознавая что происходит, сладко зевает, а после подтягивается, словно находится в своей кровати, и краем глаза успевает заметить как кто-то выходит из комнаты. Он моментально просыпается, ищет глазёнками своего Ягера.       Заспанный русский поправляет свои лохмотья на голове, а после все также сонно потирает глаза. — Что делаешь? , — спрашивает Ивушкин, все также не переставая зачесывать волосы назад руками. — Оставайся в кабинете, мне нужно Zu arbeiten(работать), — серьёзным голосом проговорил Ягер, будто ничего не произошло. Он поправляет китель, а после направляется ко входу, громко шагая в немецких сапогах. Даже сейчас он остаётся в неизменном, идеальном виде штандартенфюрера. Ни одного пятна, ордена висят как по линеечке, откровенно говоря услада для глаз какого-нибудь перфекциониста. — Да с радостью! , — решает Коля, попутно снимая с себя кофту, открывая вид для немца на голый торс. — Я буду спать, — говорит он, уже прижимая к себе одеяло.       Смотря на сию картину, Ягер останавливается у входа, как раз напротив кровати. Он молча смотрит на русского, который нагло укрывается одеялом. «Hat er vergessen, dass dies mein Bett ist? (Он что, забыл, что это моя кровать?)». Они встречаются взглядом, тогда на лице Николауса появляется еле заметная усмешка. Он щурит глаза, а после поворачивает дверную ручку, перед этим пригрозив пальцем и со смешком выдав: «Russen(русские)», причём синоним к этому слову, в этом случае — удивительные.

***

      Выходя из кабинета, тот слепо закрывает за собой дверь, сдерживая улыбку, а после прочищает горло и вновь натягивает серьёзный вид, тот что показывает его профессионализм, что заставляет уважать штандартенфюрера. Он хоть и не был самым главным, но этот образ давал ему небольшую помощь, показывая неким вожаком. Но как известно, таким как он запрещено показывать какие-либо слабости. Один неточный шаг и прощай работа и репутация, а в это время всё очень натянуто и опасно. Всё пошло не по плану, когда Ягер привязался к русскому. Любопытство и было оплошностью Николауса. Клаус знал на что идёт, и чем оно ему выйдет. Работа пожирала его изнутри, он сходил с ума с каждым днём, а после просто смирился и стал творить всё, что его душеньке захочется. Он был в курсе, что ему всё это не сойдет с рук, что эта детская шалость выйдет ему боком, что когда-то он доиграется. Всё началось с первой встречи с Ивушкиным, тогда он пустил всё на произвол. В голове плясали черти, а теперь игра стала намного серьезнее. Началось. — Du schläfst mit Russisch, Jäger! (Вы спите с русским, Ягер!), — наклоняется к уху штандартенфюреру Тилике, крича шёпотом. В его голове не укладывалось. Он понимает чем это грозит. Понимает, но не собирается рассказывать об этом. Ему интересно, у него много вопросов.        Мужчины молча смотрят друг на друга, причём у обоих рассеянный взгляд, с нотками строгости. Тилике всегда был более ласков на людях, даже на работе, но что касалось войны, он не задумываясь убивал врагов, был предельно внимателен и молчалив. Когда тот выпивал вместе с Ягером, он чаще всего молчал, но всегда по-доброму улыбался и смеялся. Меж ними чувствовалась родная тесная связь.        Он не знал, что чувствует. Ему не было противно, он не боялся, не был обижен или зол. Тилике не ощущал в Ягере предателя, он просто пошёл по своему пути, это было как новое добавление, но по сути дела лишнее. Это не правильно, он знал, они оба знали это. И Клаус видел в глазах Тилике смятение, но почему-то точно понимал, что на него положится можно. — Jäger, ist Verrat(Ягер, это предательство), — как можно тише издал офицер.       Николаус не был запуган, ему не хотелось прятать глаза от столь опасного Тилике, но ответить ему тот не смог. Он молча отвернул голову, намереваясь идти и офицер пошёл за ним. Шёл за человеком, что решил поиграть в не детскую забаву. И он понял, что молчание это было в знак согласия.

***

      В кабинете Ягера, Ивушкин лежал совсем один. Прикрыв глаза, медленно моргая, тот удобно расположился в постели. Как только Клаус закрыл дверь, оглушающая тишина в миг поселилась в этой комнате. Малейшее движение приводило в звучный шорох. Плотное мягкое одеяло с каждым движением менялось под форму Коли. Постель была столь мягка, что подобрав нужную позу, Ивушкин будто растаял в нежных объятиях шёлка и аромата.       На самом деле спать ему не хотелось. Раннее утро не давало о себе знать, потому что Николаус перед выходом замахнул шторки, прикрыв тем самым всю комнату от солнечного света. Не шибко темно, так, что можно рассмотреть любые предметы в этой комнате, но и не ярко, чтобы без труда уснуть.       В бурных раздумьях, Коля прислоняет палец к губам, легко трогая их. Он не беспокоится о будущем, не боится за себя и Ягера, он просто в замешательстве. Жестокая война на дворе, близкие в тягостном ожидании, сколько невинных и близких ему людей убито, сколько умирают сейчас и сколько ещё прибавится к этому числу. Это предательство не только родины, но и себя самого. Ивушкин ищет оправдания, мол: «потерялся, война запугала, запутала молодца». А ощущает ли он те самые сильные чувства, что заставляют его совершать такие поступки. Внезапно нахлынувшая волна одиночества. Ему так нужен Ягер сейчас. Он чувствует к нему больше чем привязанность, он ощущает как сердце стучит лишь для него, для фашиста. Когда его нет, внутри поселяется пустота, а на душе ничего кроме мучительной тоски. Ивушкин тащит одну из подушек из-под головы, и начинает прижимать её к себе, представляя на месте её немца. Коля прижимается лицом к подушке и вдыхает любимый родной запах штандартенфюрера. Ему хочется всем телом ощущать Николауса, он хочет прижаться, потереться носом о грудь крепкого Ягера, укусить, а потом ещё раз, оставить пару меток, которые были бы сделаны в состоянии безумного хотения мужчины, а потом не быстро добраться до скулы и ощутить мягкие губы штандартенфюрера. Коля хочет мягко поцеловать его, хочет ощутить всю нежность столь кровожадного, а по сути исполняющего свою должность, Ягера Клауса. Он представляет как садится верхом на чужие ноги, отдаваясь всем целом в притягательный поцелуй. Словно овладев мужчиной, тот станет блуждать руками по крепкому телу, по плотному кителю, а после обнимет уже лежащего мужчину, все также находясь в позе сверху, будет ощущать стояк фашиста, дразнить того, так и не дав опробовать невинное, девственнное место. Ухмылка расцветает на его лице, потому что Ягер снова под ним.

***

— Gute Arbeit, wenn Sie nicht gereift wären, hätten Sie sich vielleicht schon im Boden zersetzt, Standartenführer Jäger. (Хорошая работа, если бы ты не поспел, то возможно, ты бы уже разлагался в земле, штандартенфюрер Ягер.) — Danke, Guderian, das ist nur eine Grundsatzfrage. (Благодарю, генерал, это чисто дело принципа.) — Es wäre schön, Ihnen eine solche Lektion zu erteilen, aber da Ihr Plan aufgegangen ist, besteht Ihr dummer Schritt darin, den entkommenen Russen zu jagen, vergeben. (Неплохо было бы преподать тебе урок, но раз твой план сработал, твой глупый шаг — преследовать сбежавшего русского, прощён.) — Nochmals, ich danke Ihnen, ich werde gut für den Ruf des Dritten Reiches dienen, antwortet Nikolaus ebenso gelassen und legt dann leise auf. Ohne seine Hand zu entfernen, fragt er von hinten: (Ещё раз благодарю Вас, я хорошо послужу за репутацию Третьего Рейха), — всё так же спокойно отвечает Николаус, а после тихо кладёт телефонную трубку. Не убирая руку, тот спрашивает сзади стоящего: — В чём дело, Тилике? По комнате разносится громкий стук, приближающихся офицерских сапогов. Он молча подходит к Ягеру. Повернувшийся Клаус не укоризненно глядит на друга, что отвечает ему весьма растерянным и не доброжелательным взглядом. — Служишь за репутацию Третьего Рейха? Ты? — Я солдат, — не успевает договорить штандартенфюрер, как его перебивают. — Никакой ты не солдат, — на эмоциях Тилике кладёт руку на кожаный футляр, дабы взять пистолет, но хорошенько подумав, останавливается, не раскрыв чехол. — Что ты делаешь? — А что делаешь ты?! Ты ослаб, как такой слабак, как ты всё ещё жив!, — был взбешён офицер. У тебя нет гордости?, — офицер опускает голову, — жаль. Ты удивляешь меня, почему ты теряешь обладание, кто этот мальчишка, этот жалкий Russisch Schweine?! Почему ты выбрал его? — Это был не я, — честно признаётся Ягер. — Знаешь в чем разница между королём и лошадью?, — продолжает Тилике, не обращая внимание на столь глупый акцент, который больше походил на оправдание. — Чего? — Мне не нужен детский лепет типа «Король — человек, а лошадь — животное» или «У короля две ноги, а у лошади — четыре». Если их форма, способности и сила будут одинаковыми, тогда почему один становится королём и управляет битвой, а другой — лошадью, которая везёт этого короля?! Ещё раз спрашиваю: в чём разница между ними?!, — не получив ответа Тилике продолжал, — есть только один ответ. Инстинкт! Чтобы существа стали сильнее и получили власть стать королём, они должны искать сражения, искать силу! Они жаждут битвы, и живут, чтобы беспощадно давить, рвать в клочья и разрубать на кусочки своих врагов! Глубоко-глубоко внутри нас покоится инстинкт убийства, который заложен в нас фюрерами и, который пронизывает каждую частичку наших тел, Клаус. Но ты его растерял, сейчас у тебя нет этого основного инстинкта, ты не сражаешься, и не пытаешься с её помощью победить русских. Твоя любовь к этой русской свинье — вот почему ты стал слабее! — Я проиграл ему вновь, так и есть, я стал слабее, я пропустил удар в сердце, и мой разум уже не принадлежит мне. Когда я был на грани смерти, сама война перестала продолжаться. — Ты слетел с катушек, Клаус, — сквозь слёзы говорит офицер.        Его долг, как и долг Николауса — служить родине. Они вместе прошли этот путь с самого начала, а теперь им пора разделиться, а точнее Тилике хочет его убить. Будучи взбешенным после слов штандартенфюрера гудериану, тот не мог спокойно пропустить враньё сквозь себя. Он сжимал кулаки до побеления костяшек. Пол словно готов был сломаться, зубы скрипели, а взгляд давно похоронил напротив стоящего друга. — Успокойся, я просто играю, — стоящий столбом Клаус наконец-то двинулся, он сделал шаг навстречу к мужчине и когда они были на одном уровне, тот уверенно посмотрел в глубины очей офицера. Вот она — ещё одна способность вожака. Надменный взгляд, вгоняющий в ступор. — Будь уверен, я сам убью его, — похлопав по плечу мужчины, Ягер вольно прошёл мимо, не задерживаясь и уверенно шагая в немецких сапогах.        На душе Тилике было неспокойно. Он с детства знал Ягера, а особенно то, как тот любил играть. Играть с чувствами людей. Коварные действия пугали друга, но на войне такие способности не были лишними. Он всегда брал всё в свои руки и, ехидно улыбаясь, тот ублажал своё рвение. Его было сложно сломить, а потому он был сильным солдатом, который получил звание жестокого чудовища. Да, везде есть конец, и не дай бог Ягер доигрался. Тилике, что и оставалось, как устало выдохнуть. « Bitte mach keinen Unfug, pass auf deinen Arsch auf, wenn das Leben teuer ist, tu nichts Dummes (Прошу не натвори бед, позаботься о своём заде, если жизнь дорога, не совершай глупостей)». Если бы знал тот, что Клаус уже давно ошибся и не раз.