Ad vitam aum cuipam

Так получилось, что до своего назначения лейтенантом Ренджи никогда не видел капитана шестого отряда. Не довелось как-то. Зато был много о нём наслышан. О благородном аристократе, ставшем шинигами вопреки воле отца и деда, пророчившим ему исключительно светскую карьеру главы клана Кучики. Почему Бьякуя решил пойти против традиций семьи, никто не знал, но Готей, изначально с подозрением отнёсшийся к наследнику прославленного рода, в последствии ни разу не пожалел об этом. Он очень быстро добился уважения своих сослуживцев и начальства, признания своих способностей и сил шинигами. Заслуженно получил место лейтенанта, а еще через несколько лет занял пост капитана. Но, в представлении Ренджи, капитан Готей-13 должен был выглядеть и вести себя совершенно по-другому, поэтому назначенный лейтенант был сильно удивлён. Настолько, что сначала даже пожалел о своём распределении именно к нему в отряд. «Таких красивых людей не бывает», — была первая мысль, пришедшая ему в голову. Такие люди не должны становиться шинигами, и уж тем более капитанами. Когда он зашёл в кабинет и преклонил колено перед своим командиром, Кучики встал из-за стола, подошёл к нему и, дотронувшись до его плеча, проговорил: — Встаньте, Абарай-фукутайчо. А когда Ренджи поднялся, возвышаясь над ним на целую голову, Бьякуя улыбнулся ему. — Добро пожаловать, надеюсь, это место отныне станет вашим домом. Не желаете выпить чаю? Он был необыкновенным, удивительным, невозможным, в общем, совсем не таким, каким, по мнению Ренджи, должен быть капитан. Но это еще было полбеды. Немного позже он понял, что Бьякуе совершенно невозможно сопротивляться. Стоило ему улыбнуться и посмотреть на любого своими глубокими серыми глазами, и его подчинённые были готовы на всё. Не исключая самого лейтенанта. Он оправдывал себя тем, что приказы капитана не обсуждаются, и что он делает всё исключительно на благо отряда. Но, как бы он себя не обманывал, в результате понимал, что делает всё из-за этой улыбки. Это сильно раздражало и злило Ренджи. Чем дружелюбнее и благосклоннее был к нему Кучики, тем грубее и нахальнее вёл себя лейтенант. Но Бьякуя делал вид, что его совершенно не задевает поведение Абарая. Не теряя своего благородства и выдержки, он лишь ласково улыбался так, что подкашивались колени, а в голове появлялись совершенно непристойные мысли. Раз за разом лейтенанту становилось всё интереснее, что может по-настоящему разозлить Кучики? В бою и на тренировках капитан был чрезвычайно серьёзен и сосредоточен, не упуская ни одной мелочи из виду, но Ренджи никогда не замечал признаков недовольства или раздражения на лице Бьякуи, даже если кто-то допускал ошибку или был невнимателен. Конечно, потом он мог сделать замечание и даже выговор, но таким тоном, что шинигами сразу понимали, почему надо делать именно так, и чего не стоит делать в принципе. Не ругал, не угрожал, не давил. При этом сам был примером для всех остальных. На третий год службы Абарая лейтенантом, Бьякуя, как обычно, пригласил его на ханами в своё поместье. И, если до этого Ренджи постоянно отказывался, то теперь решил принять приглашение. Ближе к ночи, когда все гости уже разошлись, а слуги убрали почти всё, что оставалось от праздника, они оказались вдвоём. — Ренджи, я знаю, что ты не слишком любишь такого рода праздники, но я рад, что ты всё-таки пришёл. Может быть, мы сможем научиться лучше понимать друг друга, — сказал Кучики, стоя к нему вполоборота и подставив руку под опадающие лепестки вишни. — Красивое зрелище, не правда ли? – спросил он. — Очень, — хриплым голосом ответил лейтенант, во все глаза смотревший в этот момент на капитана. В последних лучах закатного солнца, в окружении кружащихся бледно-розовых лепестков, облачённый в праздничное юката нежно-лилового цвета, Бьякуя и сам казался каким-то природным божеством, прекрасным и недостижимым. Его хотелось оберегать и защищать, заботиться о нём, целовать, ласкать… Да что ж за наваждение такое! Абарай вновь разозлился на себя за такие мысли, и еще сильнее на капитана, который словно никогда не замечал, как он действует на других людей. В его голове промелькнула шальная идея. Что ж, он получит то, на что напрашивался с самого начала. Ренджи поднялся со своего места и, подойдя к Бьякуе сзади, схватил его за плечи, притянул к себе и обнял. Он почувствовал прикосновение шелковистых волос к своей щеке, лёгкий волнующий аромат его кожи и, не в силах сопротивляться эмоциям, ткнулся губами куда-то в шею. Капитан напрягся и замер на мгновение, словно раздумывая, что предпринять. Затем Ренджи уловил всплеск рейацу и даже с радостью подумал: «Вот оно! Достал!» Но Бьякуя лишь развернулся к нему лицом и, глядя ему в глаза без тени удивления, смущения или гнева, спросил: — Зачем вы это делаете, Абарай-фукутайчо? — Хочу, — выдохнул лейтенант, потому что ничего другого в тот момент ему в голову не пришло, и он, наглея ещё больше, провёл кончиком языка по капитанским губам. – А нельзя? — Чего вы ещё хотите? – поинтересовался Кучики и вдруг улыбнулся. Это стало последней каплей для Ренджи. Он сжал Бьякую в объятьях и стал целовать его требовательно и нагло. Прикусывая нежные губы, ворвавшись языком в сладкий, будто специально созданный для поцелуев, рот, больше не задумываясь о том, чем ему это грозит. Страсть, боль, удовольствие, страх – он испытывал весь круговорот эмоций, прижимая к себе сильное гибкое тело. Он понимал, что при желании Кучики может его оттолкнуть. И чувствовал, что сам попался в свою собственную ловушку – разжать пальцы и отпустить Бьякую было выше его сил. Он даже не обращал внимания, отвечает ему капитан или нет, но ощущал, как рейацу Кучики плавно вплетается в его собственную, заставляя всё тело гореть, словно на медленном огне. В голове уже практически не осталось ни одной мысли. Он погладил Бьякую по спине и чуть ли уже не положил руки на капитанские ягодицы, но всё-таки одёрнул себя в последний момент. Отпрянул от него и заглянул в лицо, встретив спокойный взгляд чуть потемневших глаз. — Я хочу, чтобы ты вошёл внутрь, Ренджи. Зрачки лейтенанта резко расширились, кровь зашумела в ушах, и Абарай понял, что ещё минута и его ничто не остановит. — Я хочу, чтобы ты вошёл внутрь и выпил со мной чаю. Эта фраза отрезвила его. Издевается Бьякуя над ним, что ли? Но капитан вдруг легко выскользнул из объятий и направился к дому, обернувшись на полпути и как бы спрашивая: «Ты идешь или нет?» Эта ночь стала самой безумной и фантастической в жизни Ренджи. Он и представить себе не мог, что потомок аристократического рода будет настолько страстен в постели, что к рассвету лейтенант почувствует себя как выжатый лимон. Впоследствии он убеждал себя, что это просто секс и ничего больше. Говорил себе, что лишь по этой причине он раз за разом приходит в особняк. Нарочно вёл себя развязно и нагло, как будто делал одолжение, каждый раз опуская Бьякую на футон. И каждое утро уходил до рассвета, до того, как он проснётся, чтобы не встречаться взглядом с этими, полными ласки и спокойной уверенности, глазами. Не видеть этой мягкой улыбки на искусанных им же губах. Невероятный, удивительный, невозможный, ненавистный и безумно желанный. Нет, совсем не таким должен быть капитан, по мнению Ренджи. При этом он не понимал, как и почему Кучики терпит такое к себе отношение, как он может по-прежнему улыбаться ему, почему ни разу не возмутился и не разозлился. В конце концов, устав мучиться чувством собственной вины и полной покорностью Бьякуи, он допустил ошибку. Точнее, ему казалось, что это будет выходом из сложившегося тупика. Что-то решит, докажет… Да, он изменил. По пьяни, с кем-то, кого и сам помнил с трудом, в одном из борделей Руконгая. На следующий день в офисе Бьякуя встретил его обычной улыбкой, но, внезапно перестал улыбаться, подошёл к лейтенанту, пристально взглянул в глаза, а потом отвернулся и больше не посмотрел в его сторону. В этот момент Ренджи отчётливо понял, что в особняке его больше не ждут. Не будет больше безумных ночей, нежных улыбок, ласкового шёпота. Ничего. Он заигрался, зарвался, переступил черту, за которой его больше не простят и не будут терпеть. Поначалу он испытал облегчение, и даже радость. Хотя, почему? Бьякуя никогда не настаивал, чтобы он приходил к нему, не просил, не требовал, но ждал ли? Лейтенант сам добровольно спешил в особняк почти каждую ночь. Теперь же Кучики ясно дал понять, что с этих пор Абарай волен делать, что угодно. В отряде, казалось, ничего не изменилось, те же приветствия по утрам, те же вежливые просьбы и приказы, отданные спокойным тоном, не терпящим возражений. Но Ренджи, тем не менее, ощущал практически осязаемую стену между ними. Почему-то его радовало, что он мог причинить боль капитану. Зачем? Он и сам до конца не понимал. Чтобы убедиться в том, что Бьякуя вовсе не совершенство? Или именно по этой причине заставить его страдать? Эта злая радость клокотала в его груди до того момента, пока Абарай не понял, что он, собственно, от этого ничего не выиграл. Пока не стал ловить себя на мысли, что каждый вечер его тянет туда, к дому за высоким забором, к человеку, которого он не понимал, даже иногда ненавидел, но не мог перестать думать о нём… Как-то поздно вечером он в очередной раз оказался рядом с особняком Кучики и решил заглянуть в сад, зная, что Бьякуя перед сном любит там прогуляться. Он заметил его на том самом месте, где прошлой весной они целовались. Только сакура не цвела, и на лице аристократа не было улыбки. Капитан стоял, прислонившись к стволу вишни, его глаза были закрыты, уголки губ чуть подрагивали, между бровей залегла глубокая складка. Он думал о нём? Переживал? Страдал? Ренджи подумал, что он начал эти странные отношения, и сам же их и прекратил. Но ни разу не задумался, почему Бьякуя так легко согласился со своей ролью, и какие чувства он испытывал на самом деле к лейтенанту. Ну и что, в конце концов, почему он должен волноваться об этом? Никто не заставлял Кучики влюбляться в него. Но было так интересно проверить свои догадки. И, когда капитан засиделся допоздна в офисе, Ренджи ворвался к нему, сдёрнул с места и опрокинул на стол. Он избегал смотреть ему в глаза, чтобы не увидеть в них то, что может заставить его остановиться. Но когда Абарай, распахнув чужое косодэ, одной рукой шарил по бледной коже, а другой развязывал оби, то внезапно услышал «Чире, Сенбонзакура» и оказался окружён водоворотом смертоносных лепестков. Такое тесное знакомство с зампакто Кучики, если честно, не входило в планы нахального лейтенанта. — По-моему, вы чего-то не поняли, Абарай, — тихо проговорил ему на ухо капитан. — Я вроде клятву верности тебе не давал, — зло сказал лейтенант, — что же, ты меня за это теперь искромсаешь? — Я не собираюсь вас кромсать, как вы выражаетесь, и уж тем более не за это. Ваша личная жизнь меня не интересует. Я всего лишь даю вам понять, что мне неприятна ваша близость. Или вы сейчас уходите, или вас отсюда выносят, выбор за вами. Бьякуя больше не улыбался. Даже глазами. В его взгляде Ренджи увидел только одно — равнодушие, и это было больнее, чем ненависть, злоба, презрение или обида. Любая из этих эмоций говорила бы о том, что капитану не всё равно. Равнодушие не оставляло шансов, только пустоту. Он осознал, что упустил что-то чудесное, что само давалось ему в руки, а он не сумел удержать. В растерянности он отпустил Бьякую и отступил назад. Всю дорогу до дома в его голове звучали слова: Мне неприятна ваша близость.