Дети ворона

Мадара знает, что это, должно быть, его наказание. Он считает, что действительно его заслуживает. Он не понимает, почему именно такое. И в чем его цель. Сейчас он – призрак, дух чакры, невидимый и неощутимый. И он находится рядом с джинчурики девятихвостого. Тому сейчас месяц. И сейчас Мадаре очень хочется высказать Третьему Хокаге и его драгоценным советникам все, что он о них думает. Даже в эпоху воюющих государств такого не было. О младенцах либо заботились всеми способами, либо резали им глотки. Мадара воспитал всех своих младших братьев, он знает, о чем говорит. Хотя, вероятно, он был слишком защитным даже по сравнению с остальными шиноби? Он любил детей. Возможно, поэтому ему нравился Хаширама? Тот был вечным ребенком. А сейчас он немножко, самую капельку, гордится своим кланом. Потому что, в отличии от остальных, те хотя бы пытаются заботиться о джинчурики. В силу возможностей, которые им предоставила деревня (их нет). Он видел, как первую неделю женщина-Учиха (кажется, жена нынешнего главы клана) кормит грудью маленького блондина наравне со своим сыном. Видел, как он спал в соседней кроватке с тем ребенком-Учиха, Саске. Если подумать, он похож на Изуну. Почти вылитая копия, особенно сейчас. Мадару почти тошнит от этого, потому что он ударил копию своего отото в сердце, и рука у него тогда не дрогнула ни на мгновение. Даже не шелохнулось ничего в душе. Неужели он уже тогда забыл, как выглядел Изуна? А потом он видел, как ребенка у Учих забрали. Из-за их якобы желания контролировать оружие Конохи. Нынешний глава клана уступает. Мадара отчасти его понимает – если бы Фугаку продолжил упрямиться, Учих бы просто смели разгневанные шиноби. С полного одобрения Хокаге. Но только отчасти. Потому что сам Мадара, вопреки здравому смыслу и интересам клана, однажды поступил так, как было правильно. Единственное, о чем он жалел – что не сумел удержать в руках это «правильно». Но Учихи все равно изворачиваются, и все равно наблюдают за джинчурики. Краем глаза, будто бы случайно. Как будто можно случайно укачивать расплакавшегося от одиночества, холода и голода ребенка. Ну, учитывая, что никого из воспитателей джинчурики не волнует, свидетелей этих актов доброты нет. Кроме ребенка. Мадара помнит из своего опыта – первый месяц дети не могут различать предметы и лица, но реагируют на текстуры, тактильные и вкусовые ощущения, на запахи и звуки. У будущих шиноби даже в таком возрасте анализаторские способности гораздо выше, чем обычных гражданских. И Мадара не может не улыбаться, когда ребенок начинает реагировать на появляющихся рядом Учиха, ощущая специфический запах Катона, свойственному только их клану. А еще дело в огненной чакре, которой поголовно владели все Учиха. Насколько мужчина мог вспомнить, джинчурики был неплохим сенсором, пусть и по большей части интуитивным. Но Учихи могут находится рядом не так часто, как им хотелось бы. И Мадара в очередной раз не понимает, почему его наказание именно такое. Или наоборот, понимает. Он ничего не может сделать. Только наблюдать. Ну, еще он может уйти – он спокойно может находиться вдали от джинчурики без особых проблем – но он не хочет этого делать. Взрослые должны заботиться о детях. Старшие должны присматривать за младшими – это то, чему учили даже в эпоху клановых войн. И пусть в его время дети считались детьми совсем недолго, Наруто Узумаки все еще подходил под это определение по всем параметрам – и по старым, и по нынешним. Он был взрослым. И, пусть он не имел никакого права держать ребенка на руках – в крови больше, чем по локоть – и уж тем более не этого ребенка, это не означает, что его инстинкты не срабатывали, когда мальчик плакал, а рядом не было никого, кто мог бы его утешить. Может, это его настоящее наказание – видеть то, к чему привели его действия без возможности вмешаться? Тогда это поистине страшная кара. Сейчас, полностью свободный от дурманящей сознание чужой идеи, он был просто не готов видеть последствия. А потом спустя еще полтора месяца ребенок смеется и тянет к нему руки, что-то лепеча на своем детском языке. И Мадара понимает – тот его видит, следит за всеми его перемещениями голубыми глазами, и узнает. Он только призрак, не имеющий оттенков чакры или запаха, ни разу не касавшийся ребенка, даже почти не говорящий. Но тот все равно узнает именно его. Не кого-то другого – не кормящую его нянечку, не одного из навещающих его Учих, не АНБУ в маске пса, который пытается навещать ребенка хотя бы раз в три дня – а его. Отчасти Мадара понимает, с чем это связано – если тот был способен его видеть, значит подсознательно знал, что именно он был рядом чаще всего. Это неожиданно остро напомнило ему младших братьев – стоило ему появиться в комнате, как те, даже будучи еще совсем младенцами, тянулись в его сторону. Мать всегда смеялась над этим, притворно обижаясь на то, что дети начали узнавать брата раньше, чем родителей. Даже отец едва заметно улыбался, когда первым сказанным словом младших неизбежно оказывалось «ани». Он пережил их всех. Он похоронил их всех. Он любил Изуну больше всех – потому что Изуна успел прожить больше остальных. Изуна подарил ему глаза. Он смотрел на мир, чтобы и Изуна тоже мог увидеть его вместе с ним. Отдать глаза кому-то другому, пусть и временно, пусть на хранение, пусть он был уверен, что заберет их назад… Почему он это сделал? Он не мог вспомнить. Мадара решает проверить, и, вполне ожидаемо, никто из детей его не замечает. Кроме Саске. Ребенок реагирует на него, явно замечая. Конечно, он не тянется к нему, как Наруто – но он и не ожидал этого, в конце концов, когда он не бродил по Конохе, наблюдая за Хокаге и его Советниками, он находился рядом с джинчурики. У этого ребенка глаза Изуны. Его подбородок, губы, даже личико он кривит так же, как Изуна когда-то. Ему почти физически больно, и он впервые рад, что является призраком – мужчина уверен, будь он живым, и его бы стошнило желчью. От отвращения. К самому себе. Могло ли быть так, что в попытке осуществить безумный план Зецу он едва не убил перерождение своего младшего брата? Когда-то он был недостаточно сильным, недостаточно быстрым, чтобы уберечь Изуну от смертельного удара в грудь. Так что же, он своими руками… …сделал то же самое, что и Тобирама? Осознание того, что это действительно может быть так – стоило вспомнить то, насколько хорошо Саске мог читать его движения, почти на инстинктивном уровне зная, куда он ударит в следующее мгновение… …почти уничтожает его. Итак, теперь он делит время поровну между двумя детьми, и спустя две недели Саске (Изуна?) тянется к нему, улыбаясь так, как это умеют только дети. Мадара взрослый, серьезный шиноби. Его таким не пробить. И нет, в этот момент он совсем не плачет. Призраки ведь не плачут, верно? *** Спустя еще почти два месяца Мадара обнаружил, что иногда ему удается прикоснуться к чему-либо. Он всегда был упертым, поэтому совсем не удивительно, что спустя много дней безуспешных попыток ему удается контролировать этот процесс. Пока что время, в течение которого он может оставаться в подобном состоянии, не слишком большое – где-то около часа, но брюнет уверен, что сможет его увеличить. Это лучшее и худшее, что с ним могло произойти. Он и забыл, насколько активными могут быть дети. И как сильно им нравились длинные волосы. Какое счастье, что призраку вроде него не угрожает облысение – он прекрасно помнит, как однажды один из его младших братьев, не Изуна (он забыл их имена? Как так получилось и когда это произошло?), выдрал целую прядь у него сбоку. Хикаку долго смеялся над ним вместе с Изуной, за что оба были нещадно подпалены Катоном. А потом сам Мадара полдня прятался от разозленной матери, которая была категорически против применения Огненных дзюцу в доме. Вместе с Изуной и Хикаку. Это было… весело. Сейчас клан Учиха слишком… скучный. Откуда взялись эти заледеневшие морды, будто бы они Хьюга? Он мог понять будущего Саске – на его глазах вырезали весь клан, Обито – он сам довел ребенка до подобного состояния, но эти-то чего копируют статуи без эмоций? Учих демонами прозвали не только за алые глаза и огненные дзюцу, но и за дикий темперамент. О, конечно, среди них попадались весьма спокойные и уравновешенные личности – вроде того же Итачи (милый ребенок, напоминает ему Хикаку), но в большинстве своем члены его клана отличались изрядной эмоциональностью. И никогда не стеснялись проявлять это при посторонних. Негласный девиз, которому они следовали – «И пусть другим будет стыдно». И куда, спрашивается, это делось? Его клан превратился в сборище унылых мудаков, которые не умели ни сражаться, ни танцевать, ни смущать окружающих одним своим внешним видом. Мадара никогда не думал, что его одолеет ностальгия по тем дням, когда весь клан собирался у огромного костра, полыхавшего до небес, и всю ночь до самого рассвета веселился под покровом темноты. Даже когда у клана наступили тяжелые времена, когда они были истощены и голодали – они старались хотя бы раз в сезон провести Огненную ночь, и тогда забывались все беды и несчастья, горечь поражения и смерти близких – все растворялось в безудержных танцах, песнях и смехе, пусть и ненадолго. Мужчина помнил свой последний танец с Изуной – живым, ярким, дышащим пламенем и жаром огня, помнил, как радостно кричали члены клана, затянутые в безумную круговерть их движений. Огненная ночь – ночь единства, ночь, напоминающая им, кто они такие. Ночь единения с еще живыми и памяти уже умерших. Он здесь уже почти полгода. За все это время Учихи ни разу не разожгли традиционное пламя, не скинули большую часть мешающих доспехов и одежд, не пели и не хохотали во все горло, не веселились от души, забыв на мгновение все беды. Не были… Учиха. Даже когда они объединились с Сенджу, когда Коноху начали заполнять другие кланы – даже тогда они не отступали от своей традиции. И в мирное время, когда не нужно было ожидать удара в спину, неожиданного нападения или засады, костры горели минимум раз в месяц. Учиха смогли позволить себе расслабиться – и праздновать все события, которые считали важным, так, как считали нужным. День рождения любого члена клана. Пробуждение шарингана. Свадьбу. Беременность. Роды. Возвращение живыми после опасной миссии… Они всегда были такими. Дикими, безудержными в своих эмоциях, в своей страсти, порывах и желаниях. И… где это все сейчас? Почему Учиха превратились в подобие Хьюга с их странным этикетом и жестким самоконтролем? Когда это произошло? Нет. Это был не его клан. Просто – не его. Это были не Учиха, а кто-то другой, носящий их фамилию. Смутно, отдаленно похожий на алоглазых демонов – но как бледная копия, неумелый рисунок ребенка, почему-то поставленный вровень с шедевром мастера. Среди этих неудачных копий мелькали оригиналы, но, не в силах справиться с окружением, в большинстве своем были просто задавлены. Мадаре это почему-то не нравилось. Он потратил всю свою молодость на то, чтобы привести клан к благополучию, пусть не всегда удачно и не теми методами, которыми, наверное, следовало. Он был главой клана, в конце концов. Ах, так вот почему… Невыносимо видеть, что мон его клана носят люди, совершенно на членов клана непохожие. Осознание причины Мадаре помогло слабо. Только крепче привязало к ребенку, который был так похож на Изуну. И к джинчурики – потому что активный уже сейчас блондин куда как больше напоминал Учих с их шилом в одном месте. Интересно, получится ли у него что-нибудь изменить, что-нибудь исправить? Хаширама наверняка был бы в этом гораздо лучше. Хаширама в чем угодно был лучше него. (Неправда. Хаширама был кошмарен в бумажной работе, имел перепады настроения столь резкие, что удивлял даже Учих, и совершенно не умел воспитывать детей, как бы странно это ни звучало. Тобирама был в этом отношении гораздо лучше к удивлению многих - альбинос создавал впечатление ледяной глыбы с таким же эмоциональным диапазоном). Он удивляется сам себе, когда понимает, что поет Узумаки колыбельную – старую мелодию, которую сейчас и не услышишь. Ее когда-то пела мать, а затем и он сам для своих братьев. В последний раз он пел ее в ночь смерти Изуны. И, кажется, с тех пор он больше не танцевал у костра. Только наблюдал. Но Мадара думает – надеется – что Изуна был бы не против, если бы он подарил эту песню кому-то еще. Кому-то, кто в ней нуждается. Это… странно, потому что Саске спустя неделю хихикает и тянет к нему руки, издавая знакомый звук колыбельной. Это не случайность, потому что на следующий день мальчик снова мычит мелодию, вполне узнаваемо для Мадары. И это явно беспокоит его старшего брата, потому что Итачи очень внимательный ребенок. Он замечает, когда Саске тянется в пустоту – хотя даже шаринган ничего не замечает. Мадара не знает, как бы тот отреагировал, если бы узнал правду. Часть его хочет узнать – та самая пакостливая часть, которая вместе с Хикаку на спор перекрасила патрульных Сенджу в розовый, которая вместе с Изуной прокралась в дворец дайме только ради того, чтобы подпилить ножки у трона (ему тогда было двадцать). Он давно забыл это тягучее ощущение в груди, когда просто невероятно хочется устроить окружающим доброе, вечное… С момента смерти Хикаку, наверное. Потому что больше никто не осмеливался приблизиться к нему, или хотя бы помыслить о том, что глава клана может заниматься подобными вещами. Он никогда не показывал эту сторону Хашираме. Потому что это было, ну… стыдно. Но возвращаясь к Итачи – мальчик, понаблюдав за своим братом и тем, как целеустремленно малыш ползет в определенный угол – там, где обычно устраивался Мадара, если старший из братьев был в комнате – и явно пришел к каким-то выводам. О которых он родителям не сообщил. Зато рассказал двоюродному брату. И, Мудрец, как же он похож на Кагами-чана. (Деточка Кагами-чан был искренне любим всем кланом, и даже будучи двадцатилетним лбом наверняка так и остался Кагами-чаном. И да, когда Мадара узнал, что тот обучался под руководством Тобирамы, он испытал желание бросить все и явиться в деревню только ради того, чтобы убедиться, что Кагами-чана не обижают. Впрочем, брюнет был уверен, что Изуна, будь он способен воскреснуть, сделал бы то же самое). Мужчину искренне забавляли две пары шарингана, наблюдающие за смеющимся и довольным Саске, который пытался забраться к Мадаре на колени и свить гнездо в его волосах. С Наруто таких проблем не было, потому что его нянькам и наблюдателям по большей части на ребенка было наплевать. Ну, за исключением мальчишки-Хатаке – бывшего лучшего друга Обито. (Бывших лучших друзей не бывает). Но подросток не имеет ни достаточного влияния, ни сил, чтобы оставаться рядом с ребенком, поэтому странностей в поведении блондина не замечает. Мадара этому отчасти рад. И он доволен гораздо больше, чем готов признать самому себе, когда Наруто тянет его за длинные пряди и издает чихающий звук, отдаленно похожий на имя его клана. (Он помнит, что Узумаки развиваются быстрее остальных шиноби, и осознают все гораздо раньше. Поэтому уследить за ребенком-Узумаки так сложно. К шести месяцам те способны ползать по потолку и трещать со скоростью пулемета на жуткой смеси реальных слов и детского лепета). Через несколько дней джинчурики бодро ползет в его сторону и с утверждением произносит: - Учиха. - Мадара, - кивает он, и ребенок радостно смеется, снова вцепляясь в его гриву пальцами. - Мара. - Ма-да-ра, - произносит он по слогам, впрочем, не ожидая от блондина успеха. Тот еще слишком мал. Он совершенно забыл, что данный ребенок всегда умудрялся его удивлять. (Даже во время войны он его раздражал своей похожестью на Хашираму, но удивлял. И понравился ему гораздо сильнее, чем должен был). На следующий день его приветствует звонкий смех и радостное «Мадара». Он рад, что его никто не видит. Потому что он спотыкается на ровном месте и едва не плюхается на задницу. Изуна бы над ним посмеялся. Как и Хикаку. Он почти слышит этот издевательский смех у себя в голове, и нервно оглядывается чтобы убедиться, что свидетелей у его позора нет. А еще он искренне надеется, что ни Изуна, ни Хикаку не наблюдают за ним из Чистого мира. Потому что, ну… Если честно, они оба были теми еще поганками, и если однажды он все-таки попадет в загробный мир, ему даже деться от них будет некуда. И они наверняка поделятся этим с Хаширамой… Нет, лучше ему не попадать в Чистый мир. *** Итачи… неуютно. И немного страшно. Потому что Саске ведет себя странно. Иногда его младший брат тянется к воздуху и будто бы пытается что-то схватить. Иногда ему это явно удается, и он довольно мычит, за что-то цепляясь. Он не знает, почему не говорит об этом отцу или матери. Просто… Интуиция шиноби? Зато рассказывает Шисуи, и они вдвоем наблюдают, как в течение недели Саске радостно кого-то приветствует в своей детской манере. Это становится откровенно жутко, когда они оба замечают, как приглаживаются волосы его младшего брата – будто бы кто-то провел рукой, и как счастливо верещит мальчик, словно цепляясь за эту руку. Или когда в комнате раздается тихое поскрипывание металла, и это похоже на звук самурайских доспехов или парадные доспехи главы клана, которые отец надевал лишь однажды. Или когда он обнаружил, что Саске играется с кунаем – затупленным, но настоящим. Откуда вообще оружие в комнате его брата? Это было страшно, потому что тот был совсем ребенком, и мог пораниться. После того, как Итачи убрал кунай, на следующий же день бледный Шисуи вытащил такие же тупые, но все еще боевые сюрикены из рук Саске. Что бы они ни делали, оружие просто снова и снова появлялось среди игрушек его младшего брата, и сдались они только после того, как вместо относительно безвредных кунаев и метательных звезд там оказалась кусаригама. Тоже затупленная, но это мало утешало. Намек они оба поняли, и кусаригама исчезла почти на их глазах, снова сменившись сюрикенами и кунаями. Шисуи и ему потребовалось все их мужество, чтобы отправиться в храм Огня. Что интересно, монахи выслушали их очень внимательно, без насмешек или улыбок. Даже не спросили, почему Итачи не рассказал ничего родителям. В действенность полученной печати они откровенно говоря не совсем верят, но хуже ведь не будет, верно? Шисуи издает совершенно девчачий писк, когда на следующий вечер они видят призрачные очертания мужчины в красных доспехах с длинными волосами, лохматыми даже по меркам Учих. Тот не обращает на них ни малейшего внимания, с улыбкой наблюдая за тем, как Саске целеустремленно пытается забраться к нему на колени. Брюнет явно являлся членом клана Учиха, пусть и довольно давно – возможно, еще до основания Конохи, потому что Итачи все еще помнит уроки истории клана, и что-то подобное носили в эпоху воюющих государств. Шисуи пищит во второй раз, когда мужчина переводит на них взгляд черных, бездонных глаз и очень выразительно выгибает одну бровь. Они оба смущаются, слишком явно, и это, похоже, призрака веселит, потому что он смеется негромким, хрипловатым смехом, который мгновенно подхватывает Саске. - Ты похож на Кагами-чана, - обратился шиноби к Шисуи, и они оба переглянулись. Кагами они оба знали только одного. - Это мой дедушка, - осторожно ответил старший мальчик, и шиноби хохотнул. - Замечательно, значит, будешь Шисуи-чан. Тот возмущенно поперхнулся, а Итачи неожиданно захотелось рассмеяться. - Почему ты не смеешься? Тебе же хочется, - с интересом спросил мужчина, подхватывая Саске на руки. Он даже не поморщился, когда радостно защебетавший ребенок вцепился в его шевелюру, наоборот, тряхнул головой так, чтобы дать тому больший доступ для запутывания. - Учиха должен контролировать свои эмоции, - с недоумением ответил Итачи. Это была прописная истина, известная каждому в клане. - С хрена ли? – искренне удивился лохматый брюнет. – С каких это пор мой клан решил, что они Хьюга? - А разве в ваше время это было не так? – осторожно спросил Шисуи, нервно наблюдая за шиноби-призраком. В ответ раздалось сдавленное хихиканье, которое было неожиданно услышать от Учихи его возраста. - Посмотрел бы я на того, кто попробовал бы сказать что-то подобное Изуне или Аоши. Или старейшине Рюноскэ. Безэмоциональный Учиха – это то же самое, что серьезный Хаширама. Возможно, но аномалия. - Вы знали Шодай Хокаге? - Мудрец, детка, не заставляй меня думать что ты глупее, чем ты есть на самом деле. Ты – умный мальчик, неужели еще не дошло, кто я? - Учиха… Мадара? – вопросительно произнес Итачи, искренне надеясь, что он ошибся. - Умница, - похвалил его мужчина, разбив хлипенькую надежду. – Тогда, раз уж вы меня видите и слышите – скажите, почему так долго не было Огненной ночи? - Огненной ночи? – оба мальчика с недоумением переглянулись, и лицо у Мадары вытянулось. - Вы не знаете, что это такое? Ну что ж, пусть клан скажет спасибо, что я мертв. Хотя у меня только что возникло огромное желание воскреснуть и надавать им всем пизды. Жалкое подобие Учиха, - рыкнул мужчина, и в его глазах мелькнул жуткий рисунок Мангеке. – Дети, скажите мне, что вы хотя бы умеете танцевать. В голосе у него была надежда, но Шисуи ее разбил, виновато улыбаясь. - Нет. А зачем? По всей видимости, этот вопрос оставил Мадару глубоко в шоке, потому что он уставился на них двоих, как на неведомых зверушек, и замолчал. Спустя минуту тишины он, наконец, заговорил. - Учиха, который не умеет танцевать – это все равно что Нара, который не спит на всех поверхностях, или Акимичи, который сидит на диете. - Но это невозможно! – воскликнул Шисуи. - А я о чем?! Когда Учиха сражается – он танцует. Когда Учиха танцует – он сражается. Нет разницы. Есть только страсть, кипящая азартом кровь и бушующее пламя, - в голосе брюнета прорезались мечтательные нотки. – Может быть, детишки, я покажу вам однажды, как танцует настоящий Учиха.