Дети ворона

Мадара не понял, когда превратился в воспитателя. Просто однажды вечером до него дошло, что он рассказывает внимательно слушающим детям предания клана и древние легенды – то, чем обычно занимались старейшины его клана. Это было важно – чтобы они понимали, кто они такие, гордились тем, что носят имя «Учиха», не забывали, что в их крови танцует неукротимый огонь. Это приводит его почти в бешенство – нет, не тем, что он рассказывает сказки. Тем, что это делает именно он. Это работа старейшин, родителей, главы клана. В возрасте Шисуи и Итачи они должны знать хотя бы самые распространенные истории их клана – про Принцессу-Кролика, съевшую божественный плод, про Лунного Бога, что иногда глядит на мир сквозь их шаринган, про двух вечно враждующих братьев, что хотят помириться, но не знают, как… Про духа-тенгу, защитившего свою невесту ценой жизни и подарившего их клану свою несокрушимую защиту, про угольно-черную прядь волос, что Богиня Солнца отдала влюбленному в нее мужчине в ответ на его мольбы, что длились десять лет… Так почему же они их не знают? Почему последние два поколения их не знает? Если подумать… Обито ведь тоже не знал – до тех пор, пока Мадара ему не рассказал. Тогда он не обратил на это внимания – к тому моменту он был почти полностью сумасшедшим, поглощенным чужой идеей настолько, что это даже страшно. Неужели деградация клана началась уже тогда? Или, возможно, еще раньше? Возможно, когда он покинул Коноху? Как… такое вообще допустили? Как вообще получилось, что один из кланов-основателей уничтожен под корень, оставив после себя только одного члена, а второй вытеснен на окраину деревни и почти полностью утратил свою суть, что фактически равняется уничтожению? Они… Хаширама и он не для того создавали деревню. Они хотели, чтобы детям не приходилось воевать. Чтобы они не умирали за идеалы взрослых. Чтобы они могли расти в безопасности, чтобы шиноби могли жить без вечного страха потерять товарища, семью, жизнь в бессмысленных войнах. Чтобы все были равны между собой, никому не приходилось голодать или страдать. Они создавали деревню именно для этого, а не для того, во что она сейчас превратилась. Когда он уходил, было запрещено выпускать подростков моложе четырнадцати лет в поле. Не важно, насколько талантливыми или гениальными они были - к серьезным сражениям их не допускали. АНБУ тогда только-только создавался, и обязательным условием, помимо ранга джоунина, был возраст не меньше шестнадцати лет. И опять – никакая гениальность и проявленный талант повлиять на эти два факта не могли. Так почему сейчас проблемы взрослых снова решают дети? Почему их снова ломают раньше, чем те могут научиться чинить себя? Интересно, что сказал бы Хаширама, если бы это увидел? Он бы разозлился? Или бы расстроился? Наверное, два варианта сразу. Это же Хаширама, только он может совмещать в себе несовместимое. Сенджу бы понравился Наруто. Обоим Сенджу, Тобираме тоже. Они бы любили его. Учихи бы тоже. Потому что Коноха была основана для таких детей, как он, такими же детьми – выросшими, но не повзрослевшими. Хотя кое-что Деревня все же сохранила. Воля Огня все еще полыхает в шиноби Конохи, и отчасти ему это приятно видеть. Отчасти это бесит, и в обоих случаях причина в том, что это напоминает Хашираму. Мадара отказывается признавать, что даже в нем эта Воля все еще есть. Всегда была. Иначе почему он так злится, когда видит, во что превратилось его детище (любимое, что бы он ни говорил)? - Мадара, - потянулся к нему маленький блондин, и он отвлекся от неприятных мыслей, усаживая ребенка себе на живот. Сейчас доспехов на нем почему-то не было, вместо них была темная юката с моном Учиха на спине. Что-то подобное он носил дома, когда еще был жив. Наруто целеустремленно начал ползти к его лицу, явно желая подобраться поближе к волосам, и мужчину это насмешило. Чем им всем так нравились его волосы? Его Изуна иначе, чем дикобразом, никогда не называл, а Хикаку сравнивал с помоечным драчливым котом, но оба почему-то тянули ручки в сторону его шевелюры. Рангяку и Шикаку, пара соколов-пустелег, успешно защищали его тщательно взлелеянный беспорядок от всех возможных покушений с помощью расчески. Было забавно видеть лицо Хаширамы, когда из темных прядей на него недовольно посмотрели две пары янтарных глаз. Как показала практика, призраков и екаев тот бояться не перестал, а потому непонятно что в волосах друга его вполне закономерно напугало. Младший Сенджу, помнится, высказал подозрение о том, что волосы Мадары сами по себе являются разумными, что невероятно рассмешило не только самого Мадару, но и всех Учиха в целом – его соклановцы прекрасно знали о привычке птиц вить гнездо в его волосах, и, злобно хихикая, обозвали его Футакучи-онной. За что были биты со всей страстью и размахом его души. И из-за чего Сенджу потом косились на него с подозрением – потому что никто из Учих не признался, по какому поводу так бушевал их глава, что едва не разнес только-только начавшийся строиться квартал клана. Только сейчас до него дошло, что это могли принять не за воспитательную беседу, которой это по сути дела являлось, а проявлением агрессии. Менталитет их кланов слишком сильно отличался, и то, что до Сенджу могло дойти через уши, до Учих было лучше доносить через задницу. Кажется, этого никто никому не объяснил – для самих алоглазых демонов это было очевидно и совершенно нормально, а вот для остальных, по-видимому, выглядело как излишняя и ненужная жестокость. Наверное, тогда Мадаре нужно было прислушаться к мнению Старейшего и просто притащить Сенджу на Огненную ночь. Но Старейший никогда не навязывал своего мнения и не покидал Сора-ку, даже после создания Конохи. Хотя… они ведь не предлагали. Привыкли, наверное, что Старейший не вмешивается в войну между кланами, и появляется на территории Учиха стабильно раз в год в одну и ту же дату. Кстати, а где Старейший? Понятно конечно, что Мадара здесь находится не полный год, но четвертое января уже прошло, а мужчина так и не появился. О, и… где был Старейший, когда весь клан вырезали? Почему не пришел к последнему Учиха, не взял на воспитание? И почему он не появился во время Четвертой мировой войны, чтобы как минимум обматерить Мадару за тот хаос, что он устроил? Когда злился Старейший, даже биджу убегали куда подальше – был у них инцидент, мда. Фактически, если бы он решил вступить в бой, Сенджу бы просто стерли с лица земли, несмотря на всю силу Хаширамы. И, как подозревал Мадара, даже его самого со всеми силами и способностями, обретенными после поглощения десятихвостого. Где сейчас находится это чудовище, по недоразумению носящее облик человека, живое воплощение чакры? Мадара озадаченно сел, придерживая Наруто, чтобы тот не свалился с его груди. Кажется, ему стоит наведаться в Сора-ку. *** - Шисуи-чан, скажи, - начал Мадара-сама, заставляя подростка дернуться. Выражение лица у него было крайне задумчивым, даже несколько озадаченным. – А когда клан последний раз навещал Старейший? - Эм… - Ясно, - вздохнул мужчина. – Кто это, да? Шисуи кивнул. Отчего-то ему было стыдно, хотя, как говорил Мадара-сама, их вины в незнании не было. Просто старший брюнет порой говорил вещи, которые были совершенно очевидны для него, и которые вызвали недоумение у него и Итачи. А вслед за недоумением приходил этот самый стыд – потому что сказанное бывшим главой клана казалось логичным и понятным. - Каждый родившийся Учиха в течение трех месяцев после своего рождения должен быть показан Старейшему, затем – в пять и пятнадцать лет. Я так понимаю, вы не посещали Сора-ку? - Нет, мы там были, - замотал головой Шисуи. – Посещали бабушку-кошку и ниннеко. - Кайко-оба-сама и малютка Тамаки вам ничего не сказали? – удивился брюнет. - Вы знаете Тамаки-тян? – ответно удивился Шисуи. Если теоретически он мог предположить, что бабушка-кошка могла жить во времена Мадары-сама, то Тамаки, которой сейчас едва исполнился год… - Кайко-оба-сама и Тамаки-чан – бакэнэко, разумеется, я их знаю. Только не говорите, что вы считали их людьми, - приподнял бровь Мадара, смеряя обоих детей нечитаемым взглядом. – Как клан умудрился потерять столько знаний за такой короткий промежуток времени? Выражение лица при этому у мужчины было несколько… печальным. Шисуи не знал, что и думать. Мадара-сама совершенно отличался о того, каким его показывали хроники деревни, и даже истории клана. Впрочем, когда он и Итачи зарылись в клановые архивы, они нашли очень старые записи некого Хикаку Учихи, которые характеризовали бывшего главу клана весьма и весьма красноречиво. И это описание куда как больше походило на Мадару-сама, чем клановые истории о кровожадном демоне. Мужчина был достаточно суровым, но при этом невероятно заботливым и нежным – ну, насколько это возможно для шиноби, умным, и эмоциональным настолько, что это вызывало удивление. Те в клане, кто не умел достаточно хорошо контролировать эмоции… презирались. Не открыто, но презирались. Мадаре-сама было на это откровенно плевать, и он только кривился сторону каменных морд, называя их клан «жалким подобием Учиха». Судя по раскопанным архивным записям почти столетней давности – так оно и было. Интересно, каково было мужчине видеть, во что превратился клан? Наверное, это больно. - Шисуи-чан, Итачи, меня не будет несколько дней – я отправлюсь в Сора-ку и узнаю, почему Старейший не посещает клан. Пока меня не будет, присматривайте за Изу… Саске и Наруто. Ну почему он только его называет Шисуи-чан?! *** - Малышка Тамаки, можешь не прятаться за иллюзией, я прекрасно знаю, что ты слишком старая, чтобы быть годовалым ребенком, - рыкнул мужчина, без зазрения совести пиная в спину маленькую девочку. Та мгновенно обросла когтями, клыками, и взвыла дурным голосом. - Я не старуха, ты, древняя развалина! - Технически, мы с тобой ровесники, - уточнил Мадара, ухмыляясь молодой женщине, появившейся на месте ребенка. - Я на два года тебя моложе! – возмутилась Тамаки, демонстрируя хищный оскал. – И вообще, ты вроде бы как сдох, Мадара-сама. Только эта кошка могла совмещать поразительное хамство и уважительные хонорифики. (Изуна тоже умел). - Я тоже так думал. Оказалось, я ошибался. Боги придумали мне замечательное наказание. - Ты о клане? – догадливо спросила бакэнэко, и в ее взгляде мелькнуло сочувствие. - И не только о нем, - прикрыл глаза брюнет, не собираясь объяснять екаю всю сложность своего положения. – Кайко-оба-сама не занята? - Для тебя наш род всегда свободен, ты же знаешь, Кайбё. - Я счастлив, что никто из Сенджу ни разу не услышал, как вы меня называете. - Лучше, когда они назвали тебя Демоном-Разжигателем-Войны? – недовольно передернула кошка усами, и Мадара отвел взгляд. Сколь бы лестным ни было это прозвище, ему оно никогда не нравилось. – Как я и думала. Проходи, блудной кошак. Брюнет недовольно зыркнул, но ничего не сказал. Спорить с Тамаки в частности и всеми ниннеко в целом было бесполезным занятием, и если они решили, что он один из них, никакая сила переубедить в обратном их не могла. Бакэнэко ничуть не изменилась за те года, что он ее не видел. Разве что глаза блестят еще более хитро, чем раньше, а так – все та же кошка, умело притворяющаяся старой, немного странноватой женщиной. - О, Мадара-кун, - приветливо кивнула она, и брюнет тихо фыркнул – только Кайко-оба-сама могла назвать его «Мадара-кун» и не словить кунай в печень. Впрочем, у кого бы, кроме этой бакэнэко, на это смелости бы хватило?! (Хашираме. Хашираме бы хватило. Какое счастье, что тот этого обращения ни разу не услышал). - Кайко-оба-сама, - кивнул мужчина. – Я по делу. - Ну уж не просто так ты к нам призраком явился, - фыркнула старая кошка. – Ты о клане спросить, или о Старейшем? - Обо всем и сразу, - сказал Мадара, усаживаясь перед бакэнэко. - Тогда начну с клана. Ты ведь знаешь, что с Учихами у нас не контракт, а договор? - Разумеется. - А условия помнишь? - Разумеется. - Тогда ты должен знать, что в наши обязанности не входит напоминание о традициях, и если что-то забыто – ниннеко не должны об этом напоминать, если только Некомата-сама не решит иначе. А Некомата-сама может принять решение только если так сказал Старейший. - Это я знаю, - отмахнулся мужчина. – Меня интересует, почему это произошло, а не почему ниннеко ничего не сделали. И когда. - Лет через двадцать после того, как ты покинул Коноху. А вот почему…Отчасти – потому что детей клана стали отдавать на воспитание чужакам прежде, чем вбить в головы основы. Отчасти из-за того, что другие кланы, не имея столь древней истории и традиций, Учих не принимали, и, чтобы влиться в общий поток, те стали откидывать все лишнее и ненужное. Вот только понять, что из этого действительно лишнее – не смогли. Потому что после тебя клан принял Суга, а он со старейшинами всегда был на ножах. А еще из-за Первой мировой войны шиноби, когда ради защиты деревни старшие Учиха погибали в огромных количествах, и остался по сути дела молодняк, который не помнил многого и столь же многое не понимал. И слушать не желал. Вы, Учиха, всегда были упрямыми, и нередко далеко не во благо себе… - А Старейший? – нахмурился Мадара. Все эти причины были несущественны до тех пор, пока Старейший был с ними. Тот всегда был рад отвесить затрещину зазнавшимся потомкам, и, хотя крайне редко вмешивался в события, подобную ситуацию бы не проигнорировал. - Старейший… - тихо вздохнула бакэнэко, пожевав задумчиво губу. – Старейший спит. И не просыпается. - Как давно? – облизал пересохшие губы Мадара. - Он уснул через пять лет после того, как ты покинул деревню, - тускло усмехнулась кошка, неловко поведя сгорбленными плечами. – Но перед этим сцепился с кем-то едва ли не насмерть, и мне страшно представить, кто это был. Некомата-сама сказал, что остатки чакры похожи на то существо, что когда-то свело с ума основателя вашего клана. Старейший тогда, кстати, тоже уснул. Почти на сотню лет, как сказал Некомата-сама. Сдержать гнев у брюнета получилось только чудом. О ком говорила Кайко-оба-сама, он понял. Черный Зецу… О, он действительно мог хорошенько проехаться по мозгам, причем так, что потом от сознания останутся одни осколки – или тихо и незаметно, что и не поймешь, когда вместо белого начал видеть черное, и наоборот. Но зацепить Старейшего… Хотя, чему тут удивляться – если Зецу вывел план в решающую стадию, то не мог не знать, что Старейший вмешается и просто размажет его в тонкий слой. А посему не мог не готовиться, благо времени у того было очень много. И сумел вывести самую большую опасность для себя из строя на неопределенный период времени. - Я могу его увидеть? - Разумеется, - кивнула кошка. – У кого, как не у тебя есть это право, Кайбё. - Как мне кажется, остальным в этом было отказано. Даже главам. - Они – не ты. Пока ты был жив, ни у кого из Учиха этого права не было. - А сейчас появилось? - Да, - просто сказала Кайко-оба-сама. – У Саске Учиха, и частично, Наруто Узумаки. - А у Узумаки с чего бы это вдруг? - По той же причине, что и у Хаширамы Сенджу, - ответила старушка, но понятнее от этого не стало. И… у Хаширамы было право прийти к Старейшему, пока тот спал? Почему? Он ведь не был Учиха. Но спрашивать явно бесполезно – он хорошо знал этот упрямый блеск в глазах. Ничего больше из Кайко-оба-сама не вытянешь, как ни старайся. Но это не так уж и важно сейчас. Главное – увидеть Старейшего и понять, что там навертел Зецу, и нельзя ли ускорить пробуждение. Старейший все такой же, каким его помнил Мадара – черноволосый, взъерошенный, спит, свернувшись в клубок. Напоминал он при этом не кота, а птичку, маленькую и тоненькую. Мадара легко бы мог носить его на руках, ни капли не напрягаясь. Он уверен – когда-то эту птичку-невеличку именно так и носили, укутав в длинные свободные одежды, чтобы тот не замерз. Эта уверенность рождалась у него из глубины души, и когда-то, когда он был жив, он почти помнил, каково это – ощущать чужой вес в своих руках, как пахнут темные пряди, и насколько сладкие у того губы. Сейчас этого почти нет – только смутные воспоминания из жизни, вызывающие сейчас отчасти недоумение. Потому что он почти не знает – не помнит – почему когда-то это казалось нормальным. Обычным. Правильным. Если бы он действительно что-то испытывал к Старейшему, разве не осталось бы это с ним и после смерти? Ведь остальных эмоций это не коснулось. А здесь – лишь отголоски. Сейчас Старейший бледный, как снег, и это нездоровая бледность – пусть тот всегда был белокожим, однако никогда не напоминал по цвету замерзший труп. Он тяжело дышал даже в своем сне-коме, и видно невооруженным взглядом, что ему откровенно плохо, почти больно наверняка. Мангеке позволяет на мгновение проникнуть в чужой разум, и… «Больно-холодно-больно-пусто-плохо и все красное, красное, красное, одиночество, обещал не оставлять, больно-больно-больно, помоги, пожалуйста, ты же обещал, не один, боль-красное-больно, Индра…» Его сознание – мешанина из бесконечной боли, тоски и одиночества, почти нечеловеческого, из обрывков-вспышек воспоминаний, неясных и смутных. Мадаре от этого тоже больно – столь концентрированные и почти безумные мысли-эмоции бьют слишком сильно даже по нему, призраку. Он не видит структуры, не видит закладки – только острые, изломанные грани чужого разума, раскрошенные какой-то техникой. Раньше было явно хуже – и страшно представить, насколько, ведь даже сейчас то, что представляет собой сознание Старейшего, способно свести с ума любого менталиста. Одно немного утешает – чтобы разбить разум у создания уровня Старейшего, у Зецу должно было уйти столько сил, что в ближайшие несколько столетий повторить этот трюк тот не сможет. Погружаться во второй раз страшно, действительно страшно, но нужно помочь, сделать хоть что-то, чтобы помочь восстановиться как можно раньше. И он снова ныряет в глубины чужого безумия. Назад он возвращается только спустя несколько недель, и чужой разум уже не так пылает болью и одиночеством, и осколки уже не ранят. Большего сделать он при всем желании не сможет – никто не сможет. Только сам Старейший. Когда он очнется – не ясно. Не в ближайшее время уж точно, но, по крайней мере, не спустя несколько десятилетий. Возможно, в течение пяти-десяти лет. Может быть, слишком поздно чтобы помочь, но, может быть, и вовремя. Впрочем, это не так уж важно. Было бы слишком отвратительно с его стороны не помочь тому, кто в детстве качал его самого и его братьев на руках, пел всему клану песни и рассказывал сказки, тому, кого весь клан украдкой называл «каа-чан». Поэтому, даже если Старейший не проснется в ближайшее время, ничего страшного. Одного Мадары более чем достаточно.