Дети ворона

      Некомата, глава ниннеко, как и древняя жаба-прорицатель с горы Мьебоку, застал еще Рикудо-сеннина. Правда, относился он к тому несколько косвенно — в то время еще котенок был домашним любимцем Старейшего, подаренный Индрой своему обожаемому супругу. А уж тот, влюбившийся в длиннохвостого котенка с вредным характером, сделал все, чтобы тот прожил максимально долго.              Что было весьма иронично — и Индра, и Рикудо уже давно сгинули, оставшись лишь в историях людей, а вот домашний любимец остался жив-здоров.              Этим, собственно, и объяснялась некая слабость ниннеко и Некоматы к клану Учиха — без основателя их клана те просто не смогли бы существовать и процветать в той форме, в которой это было сейчас.              Чем Мадара сейчас беззастенчиво и пользовался, притащив из очередного посещения Сора-ку лобастого золотистого кота с хитрыми алыми глазами и длиннющими усами. Один из самых старейших воинов ниннеко, лишь немногим младше Некоматы, с которым в свое время сам мужчина занимался тайдзюцу, сейчас милостиво согласился присматривать за Саске и охранять его в периоды отсутствия Мадары.              Второй ниннеко, маленький и юркий, с изящными лапами и светлой шерстью, отливающей изумрудной зеленью, находился рядом с Наруто. Этот представитель кошачьих, в отличие от первого, был гораздо более мягким и нежным, с большим уклоном в сторону целительства, что было не лишним, учитывая, в какой обстановке рос маленькой джинчурики… А еще этот хрупкий комок меха, почти в половину меньше своего напарника, был едва ли не опасней — потому что был единственным, кроме самого Некоматы, практиковавшим сендзюцу.              Мадара ни капли не сомневался — конкретно эти двое, при необходимости, смогут сражаться на равных и с ним, и с Хаширамой. Просто ниннеко это не нужно — лобастый кот был абсолютным приверженцем лени и гедонизма, а его меньший товарищ без своего друга и с места бы не сдвинулся.              В общем, миру откровенно повезло, что эти двое были котами — родись те хотя более деятельными птицами или собаками, и предсказать результат было бы сложно. А уж если людьми…              Так что лучших защитников для двух шебутных детей представить сложно.       Правда, когда они станут постарше, их нужно будет поменять местами — какое влияние высокомерный самовлюбленный ниннеко окажет на ребенка вроде Саске, представить немного страшно. А вот Наруто, который мастерски умеет пудрить мозги, будет от его дурного влияния гораздо в большей безопасности. Может, даже сумеет немножко улучшить у того характер — несбыточная мечта, конечно, но мало ли.              Даже Некомата удостаивался от того презрительного фырка, и единственный, с кем глубоко нарцисстичный кот был вежливым — это его зеленошерстный друг.              (На самом деле, это была не вежливость, а искренняя нежность и глубокая привязанность, чем-то похожая на любовь, однако сказать нечто подобное в морду ниннеко язык не поворачивался — жизнь была дороже).              В общем, так Мадаре было гораздо спокойнее, и было уже не так страшно оставлять какого-то ребенка одного надолго — в частности, по большей части это касалось именно Наруто.              Кстати о Наруто… У него было одно важное дело.              И его было нельзя откладывать.              Он и так задержался непозволительно долго с извинениями.                     ***              Курама помнил, как Индра смотрел на свою маленькую луну — так, словно в своих руках он держал целый мир. Абсолютное, почти слепое обожание, близко к обожествлению.              Всю страсть своей огненной натуры тот выплеснул в любви к своему мужу. Это было невероятно красиво даже для биджу, которые в то время многих людских эмоций не понимали.              От того было горько и больно однажды увидеть бледного словно снег Индру, принесшего на руках бессознательное тело. Их старший брат тогда выглядел так, словно его мир рухнул, разбился на части, и больше не станет целым.              В своем высокомерии, тщеславии и накатившем безумии тот совершил то, чего простить себе не смог бы никогда — даже мысль о чем казалась кощунством.              Арджуна, очнувшийся спустя пару часов после ухода мужа, сломал несколько костей Ашуре, попытавшемуся его удержать, и скрылся так же быстро, как и сам Индра.              Вернулся он только спустя пару недель, один, и его поразительные алые глаза в этот раз были красными далеко не от естественного окраса.              Ашура и Арджуна несколько лет искали пропавшего Индру, и безуспешно — а потом тот пришел сам.              Почерневший от ненависти, пахнущий безумием, тот желал только одного — убивать.              Свою маленькую луну он в тот раз ударил с такой силой, что тот впервые в жизни не смог подняться после боя. Просто потому, что никогда не смог бы защититься от того, кого любит.              Сражение, которое развернулся вскоре после этого, можно было назвать только кошмаром — Мататаби жалобно плакала, поджимая уши, а Кокуо сжался в комок, укутавшись хвостами.              Им всем было страшно, потому что впервые в жизни они увидели, как насмерть сражаются их старшие братья.              А потом вдруг на мгновение стало тихо, и Курама увидел нежную, мягкую улыбку на губах у Индры, аура ненависти вокруг него пропала, и он ощутил надежду — что старший брат опомнился, что его безумие отступило, что все будет так, как раньше — а потом…              Индра, не прекращая улыбаться, развеял гиганта из чакры, что обернулся вокруг него несокрушимым щитом, и Ашура, не успевший остановиться, буквально насаживает своего брата на меч. Тот попадает прямо в сердце.              Мир тогда снова застывает. У Ашуры на лице — смертельный ужас, а крик Арджуны, полный невыразимых эмоций, заставляет мир дрожать и плакать вместе с ним.              Лицо у их старшего брата — умиротворенное и спокойное, но спустя пару секунд его снова окутывает темная аура безумия, и Индра произносит жестокие, ранящие слова.              Его тело Арджуна забирает и исчезает вместе с ним, и спустя несколько дней мир снова дрожит, хвостатые слышат его яростный крик, переплетающийся со слабо узнаваемым голосом их старшего брата.              Спустя почти два десятилетия хрупкая птичка-невеличка приводит к нему в горы двух мальчишек-близнецов, чакрой и обликом похожих на Индру. Только волосы у тех иссиня-черные, словно вороново крыло — как у самого Арджуны.              А еще спустя почти полсотни, почти десятилетие после смерти Ашуры, их Луна, болезненно кривится и с улыбкой сквозь бегущие слезы показывает биджу светлокожего ребенка, который пахнет, как Индра и чакра у него не схожа — она принадлежит Индре. Другой темноволосый мальчик пахнет Ашурой, и это неожиданно больно.              А спустя много столетий, когда их отец и старшие братья превратились в не более, чем легенду, а их потомки (и воплощения) воюют и уничтожают друг друга, все хвостатые просыпаются и замирают, когда мир снова кричит в ярости, почти захлебываясь ненавистью — в разы сильнее той, что исходила от него когда-то, а потом их пронзает боль и страх.              Они спешат туда, где слышались отголоски боя, потрясшего весь мир, и находят их последнюю ниточку с семьей, их последнего старшего брата, запертого в сне-кошмаре.              Некомата, за века выросший из крошечного котенка в тварь, не уступающей по размеру биджу, приходит после них, и вместе с Мататаби и Кокуо уносит того в свое кошачье царство.              Остальные биджу, разделившись, ищут то, с чем сражался их брат.              А потом Курама натыкается на Мадару, и в первое мгновение путает его с обезумевшим Индрой.              А дальше — только чужая воля и бесконечная ненависть.              Именно из-за последнего, ощутив чужую чакру в подсознании мальца, в котором оказался заперт, чакру, принадлежащую Учихе, он испытывает бесконечную злость.              К злости прибавляется толика недоумения, когда он понимает, что чакра принадлежит Мадаре — и в ней нет ни капли чакры Индры, нет никакого ощущения старшего брата, из-за которого Курама когда-то на короткое мгновение замешкался во время боя, из-за которого чувствовал что-то в груди, болезненное и очень неприятное, почти заставляющее его плакать.              Позже, уже из воспоминаний Кушины, он узнал, что это называется предательством.              Он рычит в яростном бессилии, когда встречает чужой взгляд с расцветшим в нем цветком Мангеке, уже ожидая, что его сознание снова попытаются заковать в цепи чужого разума, но вместо этого он вдруг видит чужие воспоминания, вливающиеся в него широкой рекой.              Он знает, что те настоящие.              Когда-то именно таким способом Индра делился с совсем еще маленькими биджу своими воспоминаниями о мире, показывая места, в которых побывал в своих путешествиях.              Они научились распознавать выдумку и реальность.              Воспоминания Мадары были дикими, местами — подернутыми дымкой сумасшествия, невероятно горькие, но правдивые.              Теперь Курама его понимает — и не только его, своего старшего брата тоже — но от этого его злость не становится меньше, только немного меняет направление.              Длинноволосый Учиха все еще неимоверно злит, но ненависти — о, ненависти Курама к нему не испытывает. В отличие от людишек, он умеет видеть разницу между рукой и клинком.        — Чего ты хочешь? — рычит он, готовый абсолютно ко всему.              Как показало дальнейшее — нет, не ко всему.        — Я хочу попросить прощения, — честно говорит мужчина, прямо встречая его взгляд черными глазами без малейшего намека на шаринган.              Девятихвостый щурит багровые глаза, обдумывая слова Учихи. Он знает человеческую натуру, отвратительную и лживую, невероятно болтливую, но на деле — трусливую и слабовольную.              Они только говорят, говорят, говорят, всегда говорят одно и то же.              Но почему-то ему кажется, что брюнет сейчас честен.              Изначально Учихи… не были плохи.              Ведь, в конце концов, Мадара был не первым, кто со времен Индры пробудил Мангеке.              И до него никто из его клана не воспользовался силой своих глаз для того, чтобы подчинить кого-то из биджу.              Никогда.              Хотя и знали, где их найти — Арджуна иногда приводил своих любимых детей к ним в храмы, и те нередко играли в их хвостах, путаясь в густом меху (тех, у кого он был, разумеется).              Именно поэтому, хотя хвостатые не слишком-то жаловали людей, изначально не были так враждебны к ним. Бывали исключения — вроде тех же братьев, что когда-то на него напали, но не было той лютой ненависти, что бушевала в них сейчас.              Поэтому они и пострадали — Хаширама — Ашура, их старший брат — это наверняка было также больно для остальных его братьев и сестер, как и для самого Курамы.              Поэтому он говорит:        — Я тебя понимаю. Но не прощаю. Еще — нет.              Мадара кивает, словно примерно такого ответа и ожидал.        — Спасибо.              И исчезает из сознания его джинчурики.              Курама сворачивается в клубок и закрывает нос хвостом, погружаясь в дремоту.              Если судить по воспоминаниям…              Возможно, его нынешний тюремщик будет гораздо лучше.