Дети ворона

      Больше всего на свете брюнету сейчас хотелось услышать знакомый с детства звук барабанов, треск поленьев в костре, почувствовать обжигающий жар огня и чужой кожи, услышать тихий звон металла и шелест перьев.       Ощутить, как сознание мутится, будто от хорошего саке, как по венам растекается пламя, как мир в одно окрашивается разными оттенками черного и красного.       Мадара всегда танцевал либо с Хикаку или Изуной, либо в одиночестве.       Больше никто не был способен выдержать его дикий ритм, и дело было даже не в личной силе или выносливости — потому что в таком случае даже брат бы не смог бы за ним угнаться.       Нет, все дело было в эмоциях, в близости, которую они делили друг с другом. Когда не нужно просчитывать чужие движения, чтобы не столкнуться, когда ты знаешь, что на твой жест немедленно последует ответ, когда ощущаешь, что каждое прикосновение не вызывает отторжение, потому что желанно, ожидаемо…       Это совершенно другой уровень взаимодействия.       Танцы Учиха были больше, чем просто искусство, чем способ скинуть напряжение — это был их способ общения, разговора, взаимодействия друг с другом.       Несмотря на общую страстность и бесстыжесть, его клан был необычайно неловок в плане общения даже друг с другом.       Действия показывают лучше слов — это то, во что они верили.       Именно поэтому слова Учиха нужно воспринимать как нечто серьезное крайне редко.       Вот только в этом-то и крылась проблема.       Мало кто из шиноби его времени это понимал. Этого, впрочем, тоже.       Иногда все же лучше поговорить, потому что большая часть людей не способна воспринимать поступки, движения, жесты именно так, как это подразумевали Учиха.       Но с этим у клана алоглазых демонов были большие сложности. Они никогда не были способны произнести серьезные вещи вслух.       Это тоже стало одним из камней преткновения в последствии.       У Мадары, как у одного из самых ярких представителей своего клана, это было выражено наиболее сильно.       Насколько проще бы был мир, если окружающие воспринимали друг друга исключительно по поступкам, а не словам.       Ведь словами можно лгать, играть, выворачивать наизнанку.       Поступками тоже, но это гораздо сложнее, и заметно гораздо сильнее.       Понять эту особенность Учиха в целом и Мадары в частности в Конохе смог только Хаширама. Гораздо позже, уже в бытность Вторым Хокаге, к этой истине смог приблизиться Тобирама.       За это спасибо следовало сказать Кагами, который, в отличие от большей части клана, умел общаться не только действиями. Другое дело, что ему это серьезно аукнулось впоследствии — разговаривать словами его научил все тот же младший из братьев Сенджу, а это многое значило для Учихи.       Сам того не подозревая, альбинос стал для Кагами частью стаи. Тот ведь и не подумал этого объяснять, а у Сенджу подобной структуры внутри клана не существовало.       Это было еще одной особенностью их клана — болезненная необходимость сбиваться в мелкие группы по три-шесть человек, изредка больше или меньше. Не обязательно из родственников, даже Учиха членам таких групп быть было не обязательно.       Клан был одной огромной семьей, это да, и каждый был предан этой семье до гробовой доски.       Однако, изредка, если Учиха не ощущал крепкой связи с кланом (а такое случалось, и в этом не было вины ни клана, ни самого Учихи), вся эта болезненная верность обращалась к маленькой личной стае.       Это не осуждалось, и к подобному относились с пониманием. И, если так случалось, что стая состояла целиком и полностью не из других Учиха, никто никогда не осуждал соклановца, если тот в конце концов принимал их сторону.       Это не считалось предательством или изменой, и единственным условием в таком случае была особая печать на теле — не тот кошмар, что носила побочная ветвь Хьюга, конечно же.       Она несла лишь одну функцию — противозачаточную.       Все. На этом реакция клана заканчивалась.       И Кагами, видевший в Тобираме главу стаи, после его смерти едва не сошел с ума.       Тогда он вмешался — не смог просто наблюдать за тем, как знакомый и любимый когда-то ребенок пытается выдрать Мангеке из глазниц.       Сенджу Мадаре тогда хотелось убить повторно, с особым смаком. Собственно, частично именно поэтому во время Четвертой мировой войны он так на него и набросился — нужно следить за своими словами, реакцией и поступками в присутствии члена своей стаи!       Поведение Кагами было понятным и логичным… для любого Учихи. И чтобы его понять, тоже надо было быть Учихой.       Вожак стаи сказал, что Мангеке — это плохо. Что это мерзость. Что это не должно существовать.       Желание вожака — закон.       В поведении огненных демонов было гораздо больше инстинктов, чем те признавали.       Как когда-то сказал Некомата, дело тут было в их предке. В каком, однако, гигантский кошак не признавался, и в чем крылась закавыка, не рассказывал.       Кагами-то он помог, вот только ментальные техники никогда не были его сильной стороной, несмотря на прекрасное владение гендзюцу. Осадочек от этого остался и у самого Кагами, и у его сокомандников-стаи. И пусть они не помнили, в чем дело, ощущение осталось.       Как брюнет подозревал, именно поэтому нынешнее руководство деревни так не любило Учих — подсознание давало о себе знать.       Однако это все равно не мешало ему не любить этих… умственно отсталых, да еще и к тому же, предателей.       Потому что их стая не распалась — но бросила одного из своих членов.       Даже потеряв вожака, до тех пор, пока он ощущает, что нужен для стаи, Учиха будет цепляться за жизнь зубами, сознательно и бессознательно.       Но, как только он осознавал, что стая больше его не хочет — не нуждается в нем — и заставить такого Учиху жить почти невозможно.       Хорошим примером этого служил тот же Обито, к примеру — выжить под завалом не в последнюю очередь ему помогло дикое желание быть со своей командой, а после его стаей стал сам Мадара.       Кагами все равно умер, вызвавшись на самоубийственную миссию.       Если подумать, тогда Мадара расстроился, и довольно сильно.       Но вскоре почти забыл об этом.       Чертов Зецу…       Когда-то, давным-давно, Мадара поклялся себе защищать своих младших братьев от любой опасности.       Это обещание давало ему стимул становиться сильнее, осваивать новые и новые техники в попытках обрести силу достаточную, чтобы обеспечить им мирную жизнь.       Когда-то он пообещал, что всегда будет рядом с Изуной — с того самого момента, как впервые увидел его на руках своей матери.       Он так и не смог сдержать своих обещаний.       Зачем ему нужна была вся та мощь, что даровал ему Вечный Мангеке, если защищать было больше некого?       Поэтому он так стремился выполнить желание Изуны, и в его отчаянных атаках на Сенджу было гораздо больше самоубийственного, чем он был готов признать.       Только когда идиот-Хаширама с какого-то перепугу решил последовать его глупому требованию, едва не убив себя, он очнулся.       Потерять еще и Хашираму… было бы для него истинным кошмаром.       Странно, что он так легко забыл то чувство ужаса и беспомощности, что пронзили его, когда Хаширама направил на себя кунай. Вернее, странно, что его это не насторожило.       Хотя, учитывая, как профессионально Черный Зецу обращается с ментальными техниками — незаметно, исподволь, подтачивая разум и заменяя одни ассоциации другими, выстраивая совершенно иные логические цепочки, коверкая связь между эмоциями и воспоминаниями… Странно, что от первоначального Мадары хоть что-то осталось, пусть и такое неправильное, искаженное.       Страсть битвы, упоение огнем, сражение — словно танец дракона…       Так мало и вместе с тем так много для истинного Учихи.       Хоть что-то забрать у него Зецу не смог.       Приглушить мысли, заставить не обращать внимания на слова и шепот за спиной… Или напротив, дать запомнить чужую речь крепко-накрепко, чтобы позже отразить их в себе, как в зеркале… О, как тот в подобном был хорош!       Мужчина никогда не желал стать кем-то вроде страшилки для своего клана. Он не думал, что однажды рассказы о нем по своей кошмарности станут вровень со сказками о Кровавом бедствии, Птице Сатори и Безумной Луне.       Мадара видел, как записан в клановых хрониках, знал, как в своих рассказах его называли — Алоглазое чудовище, Красноглазый Демон, Разжигатель Войн.       Когда-то он смеялся над этими прозвищами, сейчас же боялся, что однажды история забудет его имя, как и сотни других, и вместо Мадары до конца существования клана помнить будут монстра.       Не того, кто всеми силами стремился уберечь свою семью от опасности, не того, кто вытащил клан из голодной смерти, не того, кто на коленях качал детей и пел им колыбельные.       Он и не знал, что этот страх в нем был — раньше, ослепленный чужой идеей, мужчина на это внимания обращал меньше, чем на комара — тот хотя бы раздражал своим зудением под ухом. А вот эти мысли, задавленные чужой волей, успешно скрытые в глубине сознания словно и не существовали для него тогда.       Мадара мало что мог сделать с этим — разве что надеяться, что в этот раз Итачи таки-станет главой клана и немножко подправит клановые хроники.       Было бы проще, если бы он очнулся в те времена, когда еще был главой клана, пусть даже в виде призрака.       Но это — наказание, а не милость, поэтому он не может ничего с этим поделать.       Сейчас все, что ему осталось — это пустота.       Раньше огонь пел в его жилах, неукротимый, бешеный, страстный, непокорный правилам и законам, не желающий тесниться в рамках, в которые его пытались втиснуть окружающие.       Всегда.       Мадара сам был этим огнем, пламенем, сжигающим дотла одним прикосновением.       Он привык к тому, что внутри него тлеют горячие угли, готовый в любой момент превратиться в яростный пожар до самых небес, к тому, что жар его тела грел сильнее печки, к тому, как вокруг порой душным маревом дрожал воздух.       Даже на закате жизни, когда от смерти его отделяла лишь статуя Десятихвостого, жар, любого другого спаливший бы до костей, его только грел.       Это еще одно, что он потерял после смерти — суть огня, которая пропитывала всех Учиха без исключения.       Сейчас там, где ревело пламя, сейчас не было ничего. Вообще.       Ни холода, ни стылости — ничего.       Вот только ему, привыкшему к едва ли не кипящей крови в венах, это «ничего» казалось ледяной стужей, сменившей жаркий и душный день.       Неужели именно так ощущают себя все остальные?       Так… холодно и пусто? Или дело в том, что он призрак?       Если первое, то ему искренне жаль остальных, если второе… Что ж. Тогда это он тоже заслужил.       В конце концов, он так плохо умел сдерживать обещания.       Ведь когда-то он пообещал Хашираме всегда быть его другом, быть вместе и стать достаточно сильным, чтобы «глупые взрослые» не мешали исполнить им свою мечту.       И не смог. ***       О Мадаре окружающим нужно было знать две вещи — во-первых, ему нельзя было доверять дипломатию, так как язык без костей служил причиной восьми объявлений войны клану, и, во-вторых, в бытовых условиях мужчина становился удивительно неуклюжим, собирая локтями все косяки и углы, обрушивая порой полки с посудой или целые стеллажи со свитками.       И если первое объяснялось, по словам Хикаку тем, что когда создавали Мадару, то явно забыли включить ему функцию фильтрования мыслей, то вот последнее никакого логического объяснения не имело.       О, как же бесился Тобирама, когда уложенные ровными стопочками документы оказывались на полу — любо-дорого посмотреть.       Впрочем, альбинос, хотя и был о нем не самого лучшего мнения, все же быстро догадался, что не в стиле Учихи так мелко гадить, да еще и на его глазах.       Момент осознания общей неуклюжести Мадары был действительно забавным и заслужил отдельного местечка в памяти.       Бытие призраком эту неуклюжесть подправило, так как, будучи неосязаемым, сложно во что-либо случайно врезаться, чему он был нескончаемо рад — тихие чертыханья под нос были вечным источником развлечения для остальных Учиха, а уж о том, сколько пари заключалось среди окружающих…       Так вот, обычно эти две вещи никак не пересекались друг с другом за исключением тех моментов, когда Мадара особо экспрессивно выражался по поводу очередного снесенного стола, но это обычно.       Дипломатические миссии успешно объединяли эти две особенности в один огромный пиздец, так как не являлись боевыми, и, следовательно, приводили к множество раз проклятой неуклюжести.       Если же он пытался воспринимать дипломатию как бой, то получалось еще хуже, потому что реагировать он начинал совсем неадекватно — так, собственно, и объяснялась проваленная в свое время миссия в стране Камня.       Он вообще тогда не должен был входить в состав дипломатической группы, просто в последний момент Тобирама свалился после взрыва в своей лаборатории, и Хаширама, не раздумывая, вписал его имя на место главы.       Плохая идея, о чем дурной Сенджу не подозревал по одной, весьма простой причине — им самим прямолинейность Мадары, переходящая в грубость и едва ли не насмешку, воспринималась вполне нормально.       Здесь его способность к эмпатии сыграла злую шутку — это сам Сенджу прекрасно понимал, что за колкими словами друга не кроется ничего дурного, а вот остальные…       Поэтому, кстати, и не колебался уже под конец боя в долине Завершения — слишком хорошо уж почувствовал, как мало осталось от Мадары внутри, и что ядовитые слова его друга в этот раз действительно наполнены отравой.       Хотя это не оправдывает того, что сам Хаширама тоже сумел неплохо ужалить его своими словами. Впрочем, Мадара не обижался, несмотря на весьма жестокие слова — наоборот, способность Сенджу быть не только милой ромашкой бесконечно его умиляла.       Так вот, если неуклюжесть призрачное состояние излечило (если подобный термин применим к его ситуации, конечно), то вот несдержанность языка никуда не делась. Возможно, даже обострилась от невозможности выплеснуть эмоции каким-либо другим способом.       Поэтому Итачи и Шисуи так восхитительно цепенели или краснели, стоило ему открыть рот. Не всегда, разумеется, но довольно часто.       В кои-то веки эта его особенность не причиняла вред.       (Если, конечно, не считать разум мальчишек… Но, право слово, это ведь такие мелочи для двух почти-шиноби).