Записки на повязках

      — Блядь, — при виде картины, встретившей их после очередной вылазки, Рафаэль даже не удивился. Это был вопрос времени, но все же…       Они нашли Донателло на коленях у импровизированной кровати — он просто отключился, уткнувшись лбом в труп. Рафаэль честно не хотел знать, сколько он так просидел, и с порога направился к койке, походя сгрузив припасы прямо на пол, лишь бы под ногами не мешались. Пока он проверял брата и… тело, Майки застыл в дверях. Молча.       Рафаэль тронул бедро Леонардо ближе к паховой складке, проверяя температуру, за руку, на всякий случай зажал вену под челюстью, добрую минуту выискивая намек на пульс… Ничего, тело уже остыло, даже кожа над ранами была холодной, а пальцы успели задубеть. Прикасаться к Донателло было страшно, настолько он казался бледным и неподвижным, но Раф не дал себе об этом задуматься. Просунув ладони подмышки и перехватив того поперек груди, он выпрямился и неуклюже попятился прочь из дурно пахнущего смертью закутка. Майки в последний момент шагнул в сторону, ободрав панцирем хлипкий «дверной косяк», наскоро сколоченной из гнилых досок перегородки, и попытался придержать заменяющий дверь лоскут промышленного целлофана свободной от сумок культей, лишь мазнув по краю затертой пленки… Микеланджело уже две недели не пытался использовать калечный обрубок как здоровую руку, только-только привыкнув к новому состоянию тела, а тут даже не заметил собственного жеста, неотрывно глядя на Леонардо. Рафу совсем не хотелось оставлять его один на один с трупом, но выбора не было. Надо было вытащить отсюда Донни. Они специально отгородили часть тупика, чтобы ему ничто не мешало заботиться о раненом, но теперь ниндзя был даже рад выволочь брата из импровизированного склепа, куда тот сам же себя и заточил.       Осторожно опустив Донателло на собранную из деревянных, ещё слабо пахнущих рыбой поддонов лежанку, он закинул его ноги на ящики и укрыл оранжевой тряпкой, видимо, когда-то бывшей анти-шоковым одеялом. Опустившись на корточки у изголовья, он внимательно всмотрелся в изможденное лицо. Сколько Донни уже не спал? Больше недели, если считать с того момента, как они вернули Лео, и все это время Раф не замечал, чтобы он ел. Майки каждый вечер приносил в комнату продукты, но они оставались нетронутыми, пока не скопилась небольшая гора, и младший, смирившись, не начал таскать понемногу обратно. Единственное, что с натяжкой можно было назвать продуктами и к чему вынужденный доктор проявлял какой-то интерес, были чистая вода, соль, сахар и пищевая сода. И кофе, будь он неладен, которое он был готов жрать в зернах. Ни Раф ни Майки не понимали, как это можно преобразовать в еду, тем более для раненого, но послушно тащили самые целые и сухие из найденных упаковок и бутыли с водой.       Про лекарства Раф перестал спрашивать сразу после «инцидента». Пока Майки метался в бреду, а он сам — по очередной грязной щели, еще похуже этой, Донателло терпеливо объяснял, чем им грозит налет на аптеку. Любую аптеку, даже на ветклинику или кладовку частнопрактикующего врача… Как будто он сам не понимал, что о таком сразу заявят в полицию, а оттуда — через базу данных, СМИ или кротов узнают все остальные. Потому что наркодилеры, даже начинающие, имеют собственные каналы поставок, а отчаявшиеся наркоши не взламывают электронные замки и не отключают сигнализацию. Да даже если отключают — со склада пропадают шприцы, а не капельницы, наркота, а не антибиотики, викодин, а не парацетамол… Их враг считает, что они мертвы, и это лучшее, на что они сейчас могут рассчитывать.       Рафаэль все равно сорвался на поверхность, но пара аптечек из вскрытых автомобилей, взятых вместе с магнитолами, и одна, вытащенная из полицейской машины в момент задержания какого-то клубного повесы, на них бы не вывели — слишком мелко, чтобы заметить, да еще и в разных концах города… Он не был идиотом, чтобы подставляться в такой момент. Если бы с ними был Лео, прикрывавший его и братьев, если бы Мастер был жив, он еще мог бы полезть на рожон или попытаться как-то спустить пар… Но сейчас он отвечал не только за себя.       Какая-то надежда появилась, когда старший вышатнулся на него из ответвления тоннеля, который даже Донни на карте не отметил — тот был давно и прочно запаян и частично затоплен, что не помешало Лео добраться до цели, даже раненому. Рафаэль знал, что все плохо, их блудный Лидер несколько раз терял сознание по дороге в их временное убежище и даже когда пытался сам шевелить ногами — его все равно приходилось тащить на себе. Не то, чтобы Раф был против, он бы и на закорках его донес, и на руках, если бы габариты тоннеля позволяли идти хотя бы не боком, а стратегически неудачно расположенные трубы не угрожали добавить драгоценной ноше черепно-мозговых…       Однако увидев, как замер при виде их брата Донателло, Раф сразу понял — конец. Даже оглянулся, не притащил ли в логово труп, но нет, Лео был жив. Пока жив. Но — бледный, израненный, горячий, как печка, с гноящимися язвами, которых на их толстой шкуре отродясь не было… В тот же вечер они сколотили стену из надерганных в затоке неподалеку досок и Рафаэль снова полез на поверхность. Нужно было хоть какое-нибудь тряпье для перевязок, даже вывешенная на просушку простыня бы сгодилась, но над ними была полузаброшенная окраина промышленного района, где в достатке были только картон, целлофан и битое стекло. Пробираться по тоннелям до жилых кварталов было долго, опасно и откровенно тупо, поэтому ниндзя, уже особо не стесняясь, нащипал аптечек из перевозчиков (благослови Боже прописанную в трудовом законодательстве технику безопасности за их наличие) и вернулся назад так быстро, как только мог. Донни тем временем уже выгнал Майки в «жилую» часть их дыры и осматривал раненого.       Младший выглядел плохо: и без того выцветший после тяжёлой травмы, сейчас он казался как никогда хрупким (если это слово вообще применимо к кому-то вроде них). Тогда Рафаэль присел перед ним на корточки и аккуратно отвёл единственную руку от поджившей культи — Майки все это время ковырял узел на повязке, не замечая измочаленной ткани под пальцами и не обращая внимания на выступившую свежую кровь.       Это была лишь первая ночь в череде поистине ужасных дней, и Рафаэль взял на себя все заботы, связанные с поверхностью. Оставлять Майки в убежище было нельзя — Донни был полностью поглощен заботой о Леонардо, а проследить за только вставшим на ноги младшим братом он как-нибудь смог бы. Таскать его с собой на вылазки было опасно, но гораздо больше шансов оправиться, занимаясь делом… Да вообще чем угодно за пределами их сточной норы!       По крайней мере, так он думал.       Сейчас же Раф почти жалел, что не оставил Микеланджело с братьями: возможно, Донни бы так себя не загнал, возможно, он хотя бы успел попрощаться с Лео… Ниндзя с силой зажмурился на пару секунд и резко поднялся на ноги. Здесь, под тусклым светом работающих от автомобильного аккумулятора светодиодов, Донателло выглядел совсем нездорово: ссохшийся и изможденный, и казалось, будто ему стал велик собственный панцирь. Даже губы растрескались, хотя с их шкурой это казалось почти невозможным…       Рафаэль нахмурился. Он приведет Донни в норму, даже если для этого ему придется пихать еду в глотку силой… Но сначала надо было позаботиться о теле.       А потом из-за спины раздался крик.

***

      Когда Рафаэль выволок Донателло наружу, Майки осторожно приблизился к кушетке. Света здесь было побольше, чем в основной «комнате», но все равно недостаточно, чему он был сейчас очень рад. В сумерках Лео выглядел… мирно. Даже несмотря на спрятанные под бурыми бинтами страшные раны, все равно казалось, что он просто наконец получил возможность выспаться вдосталь. Майки хотелось верить, что это из-за того, что Леонардо все-таки нашел их и убедился, что с его семьей все в порядке.       Сглотнув вставший в горле комок, он осторожно приблизился еще на пару шагов. Собственно, пара шагов в их черепашьем углу можно считать расстоянием весьма приличным, так что теперь черепаха стоял у самого изголовья кровати.       Надо, наверное, было что-то сказать? Пока Раф не вернулся и не превратил трагедию — ИХ трагедию — в проблему, которую можно и нужно решить вот-прямо-сейчас-Майки. Он понимал. Это был его способ пережить… все это.       Только сейчас Микеланджело заметил, что снова ковыряет повязку, но не стал убирать руку, а просто переместил ладонь чуть выше, обнимая себя за плечо. Рана уже затянулась, но кожа на рубцах была еще достаточно нежной, чтобы не заметив повредить ее и занести инфекцию — только поэтому приходилось бинтовать уже сформированную культю.       Прикосновение к шершавой ткани отрезвляло. Он уже почти забыл, какова была его оранжевая бандана на ощупь, хотя раньше частенько теребил свободно свисавшие края, даже не задумываясь о том, насколько она длинная… Не задумывался, пока не потерял руку и не пустил бандану на жгут. Он не знал, как выглядит без привычной маски на лице, но полагал, что почти так же странно, как братья: Донни еще в самом начале перевязал своей его рану, а Раф… Его повязка теперь была у Майки на плече, потому что: «я задолбался бить тебя по рукам, чтоб ты в рану не лез! Это хоть покрепче бинта будет». Наверное, именно тогда он и начал замечать его потяжелевшие веки и неразглаживающиеся, горькие складки на лбу и в уголках губ. Рафаэль уставал ничуть не меньше, а то и больше младших братьев, но на любое предложение отдохнуть только огрызался, пока, вернувшись с патруля, не засыпал на подлете к лежанке, не снимая перевязи с оружием. Мутант слабо улыбнулся, вспоминая, как первое время дергался Донни, увидев красную ткань на культе, но довольно быстро привык, лишь скользя мутным взглядом по пришедшим в убежище братьям… Сейчас Майки казалось, что это было совсем не из-за того, что вынужденный медик привык или принял к сведению — просто не было сил реагировать как-то еще.       Первые три-четыре дня все было хорошо, Донни хлопотал над Лео за стенкой, а Раф даже позволил ему пойти вместе с ним на поверхность и все время чем-то занимал, что-то требовал, не давая почувствовать себя калекой. Потом… Лео стало хуже. Майки ничего не говорили, а он не спрашивал, предпочитая молча надеяться. Только Рафаэль все мрачнел, слишком туго затягивая бинт на огрызке руки во время перевязок, а Донни день ото дня становился больше похож на зомби, будто пытался победить Лео в самом тупом кастинге «Ходячих мертвецов». И все же…       Даже теперь их старший брат — единственный, кто остался похож на самого себя. Может, такое впечатление складывалось из-за бинтов на голове, в которых, при должном усердии, можно было найти сходство с банданой, а может, Майки просто хотелось в это верить. Хотелось во что-то верить.       Плечо дернуло колкой болью, и он, убрав руку подальше от растревоженной раны, сжал непослушные пальцы в кулак. В ладонь тут же впились обломанные, неровно обгрызенные ногти, а в воздухе тонко потянуло кровью — и эта повязка в итоге ничего не решила, стоило ему ненадолго перестать себя контролировать, как он снова начинал царапать бинты, ища несуществующую руку. Со временем будет легче. Майки помнил, как отец когда-то учил их сражаться в абсолютной темноте, с завязанными глазами, отсекая даже тот скудный свет, что был им тогда доступен.       Когда Микеланджело только учился обходиться без руки, то частенько представлял, что это просто еще одна тренировка: Мастер Сплинтер просто привязал его руку к пластрону, как когда-то закрывал повязкой глаза, и теперь он должен справляться одной правой, пока урок не закончится… А потом, пока он грыз отвергнутый Рафом злаковый батончик, его накрыло осознание — ничего не закончится. Это не тренировка, и отца больше нет.       А теперь не будет и Лео.       Из-за стенки раздался резкий, полузадушенный крик, и Майки оказался рядом с братьями раньше, чем успел об этом подумать.       Никакой опасности видно не было, только Донни дрожал часто-часто, обхватив лицо руками так, что был виден только криво растянутый рот. Рафаэль нависал над ним кривой горгульей и пытался отодрать чужие ладони от головы, при этом не пропустив пинок по шее. Не выдержав, он, не меняя хватки на запястьях, тряхнул брата так, что под его панцирем треснули доски лежанки.       — Дыши, Донни… Дыши, я сказал! — от этого рыка разбежались оставшиеся в секторе крысы, но неожиданно… Это сработало. Кто же знал, что для того чтобы успокоить чью-то паническую атаку — нужно еще сильнее его напугать? Майки ни разу не видел такого способа, даже по телеку.       …а как Рафаэль неловко баюкает не плачущего даже — тихо стонущего — Донни, Майки видеть больше не хотел…       Это был первый и последний раз, когда они оплакали то, что потеряли. Больше они такого не допустят. Никогда.

***

      Они с Рафом разобрали разделяющую их нору стену в тот же вечер, сразу после того, как вынесли закутанное в одеяло и целлофан тело Лео в соседний тупик. Позже они найдут место для похорон, чтобы останки не достались ни врагам, ни крысам, а пока… А пока Майки удалось заставить Донни поесть. Да, пока всего лишь полбанки подогретого консервированного супа, но для него это была первая нормальная еда за полторы недели.       Майки было страшно отходить от брата, не тогда, когда казалось, что тот в любой момент может снова перестать дышать. Когда Донателло уснул в коконе из почти всех имеющихся в наличии одеял, черепаха лег рядом, привалившись панцирем к отсыревшей стене, и сквозь полусомкнутые веки следил за братьями.       От медитативного подсчета чужого дыхания его отвлекло копошение в дальнем углу, куда они перенесли стол из «комнаты». Рафаэль стоял напротив прислоненных к стене ножен с единственной катаной, и Майки почти видел, как гуляют жилы под его кожей, когда он сжимал и разжимал кулаки. Наконец Раф протянул руку и, огладив пальцами рукоять, медленно поднял меч за ремень, подержал немного на весу, примеряясь, и поставил обратно.       Утром Рафаэль уже затянул перевязь под себя и даже снял пустые ножны, но прежде чем тот скрылся во мраке подземных коридоров, Майки успел заметить, как потяжелели его шаги.       Майки знал причину, в конце концов, он тоже держал чужое оружие в руках, и даже одна катана была непривычно тяжелой.       Очень, очень тяжелой.