Записки на повязках

      У Донни впервые за черт знает сколько времени трясутся руки. Он смотрел на подрагивающие пальцы и даже не удивлялся — не после пяти дней без сна, на одном сахаре и кофеине — понимал, что за это ему еще предстоит расплачиваться… Ниндзя готов, главное не упасть ничком ближайшие сутки.       С размаху поставив пустую кружку на колченогий стол, будто припечатывая его к идущей рябью реальности, он наклонился вперед, упираясь гудящей головой о скрещенные запястья. Перед глазами снова потемнело, будто кто-то выключил свет, и он вынужден был зажмуриться, чтобы проморгаться.       Неспатьнеспатьнеспать…       Сзади раздался стон, вырывая из мутной полудремы, больше похожей на обморок, и Донателло на нетвердых ногах подошел к накрытым драным спальником деревянным поддонам, служащим вместо койки. В лицо ударил тяжелый солоноватый дух болезни, отчего резь в желудке только усилилась, посылая сухой спазм выше по пищеводу. Черепаха судорожно сглотнул и закашлялся, отвернувшись и прикрывая рот, будто кто-то мог сделать ему замечание или указать на возмутительное отсутствие условий асептики… А также нормального освещения, стойки для капельниц, обогревателя, чистых бинтов, белья и еды, за исключением самостоятельно намешанных в банке растворов 0,9% NaCl и глюкозы с двумя используемыми по кругу системами, одну из которых пришлось пустить на спираль для конденсации дистиллированной воды для инъекций, чтобы если и не вылечить, то хотя бы поддерживать жизнь единственного пациента. Донателло не тешил себя ложными надеждами, даже в его лаборатории не было нужного оборудования и медикаментов, но хотя бы можно было рассчитывать на приличный запас бинтов, которые не надо кипятить после каждой перевязки, и какие-то обезболивающие. Даже при условии, что что-то в доме еще уцелело, возвращаться туда было равносильно самоубийству, а они не могут позволить себе потерять еще и… Они потеряли достаточно.       Нервно отерев ладонь о не очень чистое бедро, Донателло осторожно дотронулся до кусочка сероватой кожи на чужой шее, проверяя температуру. Кожа на ощупь была настолько тонкой и сухой, что, кажется, ее мог разорвать даже слабо бьющий в пальцы пульс. В дыхании отчётливо слышались хрипы, а тяжелые вдохи и выдохи становились все более резкими… Тело дернулось, почти вырывая из вены перехваченную обрывком бинта иглу, и среди повязок на лице блеснул приоткрытый глаз. Взгляд был совсем дурной — мутный, воспалённый перекинувшейся с левого глаза инфекцией, с запекшейся корочкой подсохшего гноя в уголках и красным белком. Донателло сдвинулся на полшага, попадая в поле зрения брата… Будто это могло помочь.       Лео не говорил уже пять дней. Сначала не приходил в сознание, а когда приходил — бредил. Он не мог есть и даже пить, самопальные растворы помогали слабо, и то лишь от обезвоживания, а раны вытягивали из измученного организма скудные остатки сил, и последние трое суток мутант даже не стонал. Когда Рафаэль нашел его во время обхода окрестностей их временного пристанища, спустя недели после той бойни, раны Лео уже гноились, все ещё зияющие, несмотря на скупые попытки их перевязать, прижженные чем-то химическим, видимо, еще во время или сразу после нападения на убежище.       Судя по характеру повреждений, в том числе исходно нетронутых покровов, Донателло предполагал воздействие каких-то боевых отравляющих веществ, возможно, цитотоксинов или их комбинации с аэрозолями раздражающего действия… Это могло кое-что рассказать о нападавших. На их униформе не было знаков отличия, и манера боя мало походила на классические боевые искусства, но Футам подчинялись не только матёрые ниндзя и уличные банды вроде Пурпурных драконов. С другой стороны, люди Бишопа были так же хорошо оснащены и не брезговали грязными методами… Но они позиционировали себя как госструктуры, позволила бы их этика использовать боевые яды в канализации густонаселенного города? Или они сперва изолировали сектор, перекрыв водоснабжение? Дон с Майки выбирались не через подземку и ничего не успели заметить, а Раф вовсе уводил часть солдат поверху, так что уже вряд ли удастся что-то выяснить…       Донателло сморгнул, вынырнув из становящихся все более мрачными раздумий. Им надо выжить — месть может подождать.       Мягко накрыв лоб брата ладонью, он осторожно промокнул гной уголком чистого бинта. Сквозь повязки на груди и лице уже просачивалась ржа, но сменить их было нечем. Перехватив ладонью под затылком, Донателло аккуратно попробовал наклонить чужую голову к груди, но раненый лишь глухо застонал сквозь отчётливое напряжение мышц. Судорожно сглотнув внезапно сдавивший горло спазм, он закрыл рот плотно прижатой к лицу рукой и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Склизкий клубок внутри никак не желал расходиться, и Донателло глухо застонал, ненадолго заглушив стучащий в висках пульс. Он знал, конечно, знал, что происходит.       Знал ещё неделю назад, когда впервые осматривал страшные раны и тряпками с кипячёной водой вычищал то, что осталось от левого глаза. Слишком страшно и слишком поздно. Менингеальные симптомы наверняка были уже тогда, но Донателло их не проверил, списал увеличенные лимфоузлы и ненормально высокую температуру на общее истощение и раны — наполовину вытекший глаз и подрубленный сбоку, хлюпающий гноем пластрон с перевязанным присохшими тряпками плечом волновали сильнее возможной генерализованной инфекции. Все же наружные повреждения он по крайней мере мог увидеть воочию и попробовать что-то сделать. Тогда он еще мог — и хотел — верить в лучшее.       Сейчас… То, что происходило с Лео последние несколько часов: сотрясающая тело крупная дрожь, спонтанно открывающийся в пародии на осознанность глаз, глубокое прерывистое дыхание, едва ощутимый частый пульс — агония. Сколько еще она продлится? Часы? Дни?       Глядя на сгорающего в лихорадке брата, Донателло будто сам метался в горячке, не способный сделать ни-че-го. Даже жаропонижающего нет, а достань они антибиотики — те все равно уже не помогут. Слишком мало. Слишком поздно. Зараза попала в кровь уже очень давно, Леонардо нашел их лишь чертовым чудом, и когда его на руках тащили в эту дыру, у него уже были признаки цветущего сепсиса и менингит. Было мерзко и жутко от того, что вопрос заключался не в том, умрет ли раненый, а в том, когда это случится.       Он устало опустился на корточки рядом с пародией на постель, пошатнувшись от нахлынувшего головокружения, и плотно зажмурился, с силой растирая лицо. Донателло устал, все эти дни он не отходил от брата, и не знал, сколько ещё сможет выдержать. Мир темнел, иногда двоился, и все его сознание было затянуто скользкой паутиной звенящей дурноты. Черепаха не мог есть и боялся спать — казалось, стоит ему только закрыть глаза или надолго отвернуться — и Лео исчезнет, тихо умрет, растворившись в тенях, а он этого даже не заметит… Почему-то для него было важно — смотреть.       Он не мог позволить Рафу и Майки пережить это вместе с ним. Не следует им видеть, как их старший брат медленно угасает — они и так измучены ожиданием, пусть оно и вполовину не было таким же болезненным, как его осознанное принятие неизбежного. Возможно, это недостойно оказанного ему Леонардо доверия, но он не допустит, чтобы образ умирающего брата перечеркнул все счастливые и не очень воспоминания остатков его семьи. Это было неправильно, но… После путешествия в альтернативное будущее он сделает все, что в его силах, чтобы сохранить то, что ещё можно спасти. Даже если гнев Рафаэля в этот раз обратится против него — неважно, он примет всё, разве что убить себя не позволит.       Раз или два мелькала малодушная мысль, что лучше бы Лео вовсе не возвращался… Он обрывал себя, сгорая от стыда, но с каждым днём бессилие загоняло его на новый круг ада.       Ничего уже не будет как раньше.       Чудом сохранивший подобие оптимизма Майки больше мешал, чем поддерживал, внося смятение в только-только ставшие безэмоционально-клиническими прогнозы. Даже потеря руки его не сломала… Хотя каждый из них выживает как может. Раф вот полностью взял на себя заботы о снабжении их маленького отряда, приспособив Майки навигатором вместо занятого раненым Донателло. Надо сказать, у младшего неплохо получалось. Леонардо мог гордиться тем, что его младшие братья не замкнулись в себе, а активно выживали, помогая выживать остальным… Ведь мог же?       Судорога пробежала по распластанному перед ним телу. Движения груди вновь — слишком резкие, подергивающиеся, и глубокие шумные вздохи. Если сознание не вернулось до сих пор — можно уже ни на что не надеяться. Не всем удается попрощаться в миг краткого просветления агонии, для этого у организма должны оставаться какие-то силы на борьбу. Мутанты в разы выносливее людей, но вот он — их предел.       Мутный глаз слабо блестел из-под повязок, и Донателло почудилось, что взгляд его был почти осознанным, умоляющим. Обшарпанная дыра, в которую они забились в поисках убежища, внезапно смазалась и покачнулась. Изображение странно изогнулось по краям, будто Донателло смотрел не собственными глазами, а изучал старые кинохроники на ещё более старом, ламповом телевизоре. Четкими оставались только те детали, на которые был направлен фокус, а все, что оставалось за границами тоннельного зрения — рябило и шло пятнами.       Мир сузился до маленькой-маленькой точки, там, где вода собиралась озерцом в резервуаре капельной системы, отсчитывая крупицы жизни, как самые скверные в мире часы. Если абстрагироваться от шума подземки, непрекращающегося гула водосточных труб и, собственно, тысячи и одной похожей капели, заполняющей сырые подземные коридоры и лазы, — если сосредоточиться, то можно даже услышать это проклятое «кап-кап-кап»…       Донателло до побеления сжал губы, сглатывая шум в ушах, и его руки сами собой потянулись к капельнице, отслеживая полый пластик до венозного катетера… и вытащили систему, не поставив на место заглушку. Двадцатипроцентная глюкоза частой дробью собиралась в лужицу на полу, и где-то за пределами болезненного отупения Донателло отмечал истинный ход времени. В какой-то момент, может, одновременно с закончившейся капельницей, Леонардо успокоился. Стало тихо.       Оглушительно.       Дыши, Донателло. Не забывай дышать.       Свежий красный горел на повязках даже в потемках. Сколько он так простоял? Десять минут? Двадцать? Сколько времени потребуется для развития воздушной эмболии у агонирующего больного при несостоятельности периферического катетера?       Донателло зажмурился, и темнота перед глазами запестрела, душно отливая вишнево-венозным. Его вело от ставшего невыносимым запаха дурной крови, плесени и сырости, и жутко хотелось проснуться, чтобы все происходящее оказалось очередным кошмаром — прошу тебя, пожалуйста! — но холод бетонного пола, чувствовавшийся даже через наколенники, был слишком настоящим.       Лео учил его различать сны и реальность после… После всего. У ниндзя слишком хороший ментальный контроль, полностью исключающий возможность панической атаки, но, несмотря на победу над слившимся с Драко сыном Даймио, ему почти удалось испытать ее на себе. Когда схлынула горячка боя и притупилась радость от возвращения к живым братьям, его сковало эмоциональное отупение: он не мог громко говорить, смеяться, тренировки давались с трудом, и Дон выдерживал их скорее благодаря памяти тела, нежели усилием воли. Сны либо возвращали его в темный мир к телам погибших братьев, либо были подобны долгому падению в бездну, заканчивающемуся треском будильника, так что Донателло старательно выматывал себя, пока сил на сновидения вовсе не оставалось.       Он боялся спать. Переживать этот кошмар снова, и снова, и снова, и снова было невыносимо.       Леонардо пришел к нему через несколько дней (тогда чувство времени притупилась, и он так и не потрудился подсчитать точное количество) и сказал лишь одно слово: «рассказывай». Это был не приказ и не просьба — все вместе — и Донателло заговорил. Ровно и обстоятельно, начав с момента пробуждения в заброшенном доме и «их» альтернативной истории, постепенно замолкая, сбиваясь… К тому моменту, как рассказ дошел до воссоединения братьев и изложения плана последней битвы, все сдерживаемые, замороженные до времени эмоции захлестнули его с головой неконтролируемой лавиной. В какой-то момент он очнулся на полу, давясь всхлипами и хрипя в чужое плечо. Пластрон неудобно упирался в подбородок, и это почему-то заставило его поверить в реальность происходящего: он дома, все живы, его брат стоит рядом с ним на коленях и из-за плотного кольца чужих рук было трудно дышать. Только тогда боль, страх и горечь нашли физический выход, до этого плакать отчего-то не получалось.       — Они умерли — ВЫ умерли — у меня на глазах. Но, Лео, знаешь, это даже не самое страшное… Я знаю, я видел, как ты убиваешь, как убивает Раф, и когда вы стояли друг напротив друга… Это была не просто драка, Лео! Вы сцепились насмерть! А я… Я не… Меня не было, и Мастера, и Кейси, и НИКОГО не… Я…       Он говорил и говорил, захлебываясь, не в силах выдохнуть, пока шершавая мозолистая ладонь не накрыла иссушенный частым дыханием рот.       — Дыши, Донни, давай, вспоминай, как это делается. Дыши вместе со мной. Вдох, — и Донателло, все ещё крепко прижатый к чужой груди, почувствовал этот вдох всем телом. — Выдох.       И он дышал, дышал вместе с ним, уткнувшись в чужую шею так, чтобы чувствовать щекой сильный и ровный пульс. Ласковый голос резонировал прямо в ухо, привязывая его к реальности и развевая морок пережитого кошмара.       «Дыши, Донни…»       В конце концов Донателло уснул, а, может, потерял сознание, уткнувшись в горячую кожу. Леонардо был рядом. Здесь и сейчас — он «был», и этого достаточно.