Покайнский лес

      Покайнский лес шумел над головой, проклиная предателя на все лады. Воздух, что раньше был слаще холодной ключевой воды, сейчас душил, наполняя лёгкие серым дымом. Изначально он не был таким. Но они пришли и испортили его, в память о доме.       Тот лес было пропитан человеческими грехами. Люди сваливали их там, как мусор, поражая деревья, траву, камни, воду в ручьях, и уходили обновлёнными. А лес менялся, подстраивался, пожирал это и давал жизнь чему-то новому.       Так родились айтварасы.       Хосок предпочёл бы забыть и об этом, как забыл своё изначальное имя, как забыл род. Но голод, что просыпался в нём временами, втаптывал в грязь все его потуги. Он не мог больше прятаться, изворачиваться, отталкивать и делать вид, что им движет банальная трусость.       Род, как всегда, решил за него.       Айтварас запнулся о камень, но ему не позволили притормозить, чтобы выровнять тело. Верёвка резко натянулась, и Хосок свалился лицом в мокрую после дождя листву, больно ударившись локтями. Его потащили дальше, по камням и разбухшей дороге, позволив кое-как встать только на границе.       С пленниками у них в роду не церемонились. Предатель должен был пройти по священному лесу, на поводке, как пёс, укусивший руку хозяина. Каждое дерево, каждая травинка должны были стать свидетелями его позора. Прежде чем убить, его смешают с дерьмом, заставят умолять, унизят перед Истинным огнём за то, что унизил их.       Хосок старался не позволить чувствам пробиться сквозь барьеры, зная, что его соплеменники почуют их отголоски. Нельзя было думать ни о чём, что столь драгоценно. Никто не должен был узнать, кому принадлежит его сердце.       — Смирись, — прошипели сзади, обдавая кожу жаром, — будешь петь обо всём в покаянной. И о тех, чувства к кому осквернили родовую связь, тоже. Не сомневайся. Матушка твоя давно мечтала об этом дне. Готовилась. Жаль, ты связи успел оборвать, но так даже интереснее.       Хосок только фыркнул, за что тут же получил сильный ожог на предплечье, и прикусил губу. Человеческая оболочка была чувствительна, а принять свой истинный облик ему никто не даст. Будут удерживать в этом теле насильно, а потом наступит предопределённый финал.       Такие, как он, в клане заканчивали всегда одинаково: их сажали в закрытый и герметичный куб, полный воды, и силой рода заставляли сбрасывать человеческую оболочку, с равнодушием наблюдая, как вода уничтожает истинную сущность. Дико, жестоко и возбуждающе. На грани, и оттого этот способ ценился айтварасами выше других. Смотреть, как огненный всполох мечется, сдавливаемый враждебной стихией, посылая по родовым связям ужас и проклятья, было слаще нектара. На это представление сходились посмотреть все, делая ставки, совокупляясь тут же, опьянённые энергией смерти. Хосок был зачат именно в такой день. Мать любила расписывать ему момент наивысшего наслаждения. Три партнёра, сильнейшие эмоции и безумная скачка. Айтварас не сдерживала себя, выпивая одного из самцов досуха, другого — подчиняя и забирая в вечное рабство, что считалось у них чем-то вроде брака, а у последнего — отнимая самое дорогое: мужское достоинство, за то, что посмел оставить в ней семя, не спросив разрешения.       Она была уверена, что ребёнок будет сильным и безумно жестоким. Хосок и родился сильным айтварасом, да, но не чрезмерно жестоким. А ещё любопытным. Не таким. В клане его ненавидели, но терпели. Потому что когда было нужно, он не щадил никого. Однажды Хосок встретил на границе леса заблудившегося путника, разговорился с ним и… ушёл в большой мир. Этого ему уже не простили.       — Шевелись, — верёвку резко дёрнули, — скоро прибудем. Ох и потеха клану. Давно у нас развлечений не было. Ты уж постарайся, не ломайся быстро, насыть нас на пару лет.       Хосок опустил голову, прикусывая губу от злости. Плевать, пусть развлекаются за его счёт, главное — не впускать их в потаённую часть души. Нельзя, никак нельзя.       Он чувствовал, как в голове, в груди медленно копался своими грязными щупальцами шаман рода. Пытался сломить его, ослабить ещё до того, как процессия достигнет деревни. Было мерзко и неприятно, но когда за него возьмутся всерьёз, эти неудобства покажутся благословением. Очень хотелось забыться, нырнуть в воспоминания, увидеть дорогие лица, услышать их смех и бесстыдный шёпот, ощутить прикосновения. Хосок отрешился от реальности, выстраивая внутри себя изолированный от родовых связей островок. Сюда придётся нырять в особо тяжёлые моменты, если он хочет сохранить рассудок и не дать себя быстро сломить. Несмотря на то, что исход уже предопределён, сдаваться сразу Хосок не собирался и хотел знатно потрепать нервы всему клану, прежде чем они бросят его в куб.       К границе поселения они прибыли когда на лес опустились сумерки. Всё вокруг стихло, притаилось, в предвкушении скаля зубы, и когда Хосока вывели в центр площади, раздались крики, рёв и хохот. Замелькали тени, огненные всполохи кружили рядом, подлетали, чтобы задеть и опалить. Со всех сторон посыпались тычки, пощёчины, укусы. Хотели вывести из себя, увидеть страх, почувствовать его, насладиться паникой, но Хосок держался. Не было страшно, было противно. Он видел себя призраком, скользящим между беснующимися айтварасами, такими же безжалостными, дикими, желающими укусить побольше. Для них это было нормально. Но не для него. Не тогда, когда ему показали другой мир, показали, что наслаждение и эйфория приходят не только с болью других. Видеть в дорогих глазах напротив безграничное счастье, быть ему причиной питало Хосока сильнее ненависти и страданий. Айтварасы же были ограничены, привязаны к клану и не хотели ничего менять.       — Наконец-то!       Властный голос матери с лёгкостью перекрыл царящий на поляне гвалт. Маленькая полная женщина медленно приближалась к Хосоку, покачивая бёдрами. Опасная и притягательная, неудержимая, как лава, летящая вниз по склону, оставляющая после себя лишь серый пепел.       — Того, кого я должна называть сыном, привели на привязи, как бешеную собаку. Будет наивысшим наслаждением сломить тебя, узнать о тех, кого ты так тщательно скрываешь, выпить досуха и отправиться за ними.       Хосок закрыл глаза, чтобы эта женщина ничего в них не прочла. Через связь род кое-что чувствовал, но то были лишь крупицы, и он постарается оставить всё так.       — Ведите его в покаянную, — распорядилась женщина, и верёвка резко натянулась, опрокидывая Хосока на землю.       Под улюлюканье толпы его поволокли мимо жилых хижин в глубь леса, где деревья росли особенно плотно. Их стволы и ветви, склонившиеся к земле, скрывали ритуальное место, дом шамана и покаянную, наполовину вкопанную в землю. Путь к ней был освещён блуждающими огнями и устлан пеплом — прахом тех, кто не дотянул до смерти в кубе, кого просто сожгли на костре, воздавая дань богам.       Хосока бросили на холодный пол и окатили ледяной водой. Пока он отплёвывался, на щиколотках закрепили кандалы и резко вздёрнули вверх, приложив головой об пол.       — Нравится смотреть на перевёрнутый мир? — раздался рядом голос материи. — Ты так рвался его посмотреть. Не раздумывая предал свой род… Ну, как, многих ли ты сожрал в своих странствиях? Многих ли испил во время дикого совокупления? Много ли раз этот отросток, — женщина с силой сжала член Хосока, опаляя истиной сущностью и наслаждаясь криками, — побывал в телах будущих жертв? Или тебя отравили до того, как первый городишко за пределами клана содрогнулся от ужаса? Где, покажи, ты прячешь образы тех, кто испоганил моего сильного сына мерзкими чувствами? Покажи! — закричала женщина и, резко отпрянув, ударила хлыстом по бёдрам.       Хосок закусил губу до крови, но не позволил себе больше издать ни звука. Он знал, что это только начало. Разминка перед долгими днями пыток.

***

      В кафе было многолюдно. Спёртый запах, толкотня и дешёвая еда раздражала, но у Мифов не было другого выбора. Они пока не стремились пересекать границу Латвии, где в нескольких километрах от Добеле раскинулся Покайнский лес. Намджун настаивал на составлении хоть какого-нибудь плана, Юнги рвался в бой с молчаливой поддержки Чимина, а Сокджин не вмешивался в их перепалки, заняв нейтральную позицию, но в большей степени был согласен с домовым.       — Всё-таки стоило взять Тэхёна с собой. Тогда он не ныл бы в трубку каждый час, — вздохнул с сожалением Сокджин, откладывая телефон в сторону и принимаясь бездумно играться с широкими браслетами на запястьях.       Намджун чуть улыбнулся, смотря на эту своеобразную замену кандалов, и вспомнил, как биль-биль-гое настоял на гравировке «Намджун» по внутренней стороне. Для домового это была дикость, но он сделал всё так, как просили: лично заказал, лично забрал и лично защёлкнул на тонких запястьях. И почувствовал, как внутреннее напряжение Сокджина отступило. Пусть и в этих браслетах, и в самом ритуале не было смысла, но если ему так спокойнее, Намджун спорить не будет.       — Если бы поехал Тэхён, Чонгук увязался бы следом. Он человек — слабое звено, как и влюблённый кейнари. К тому же, неизвестно, чем всё закончится… — Чимин запнулся, и несказанные слова повисли между ними в воздухе.       «Пусть хоть они останутся живы».       — Да уж, мне хватает нянькаться с птичкой, — проворчал Юнги, отпивая горькое пойло, которое хозяин забегаловки по недоразумению называл кофе.       — Когда это ты со мной нянькался? — вспыхнул Сокджин.       — «Как мы будем ночевать в этом клоповнике? И питаться этим ужасом? Тут даже помыться негде!» — очень похоже спародировал Юнги, и Чимин с Намджуном еле успели подавить смешки.       — Конечно я пекусь о нашем комфорте, — огрызнулся Сокджин. — Мы катастрофически мало знаем об айтварасах и не должны быть сонными и голодными, если хотим спасти Хосока.       Веселье как рукой сняло, и Юнги медленно кивнул, возвращаясь к своему кофе.       — Что будем делать дальше? — поинтересовался Намджун.       — Может, попробовать потрясти духов? — Чимин постучал по столешнице, но домовой покачал головой.       — Духи могут не знать, что творится в лесу сейчас. Или намеренно солгать. Придётся искать тех, кто живёт близко. Но нам нужна не только информация. Если предстоит бой, из нас смогут драться только Юнги и Джин. Чимин практически бессилен без поддержки леса. Но учитывая, что это их родовое гнездо, боюсь, это невозможно. Так что… нам нужны бойцы.       — Не стоит списывать моё рукоделие со счетов, Намджун, — оскорблённо выдал Чимин, а Сокджин, не сдержавшись, фыркнул — кружева вряд ли помогут обуздать огненные всполохи.       Но домовой серьёзно кивнул, даже не думая возражать.       — Нам нужно полное истребление этого рода, — припечатал Юнги.       — К чему такая кровожадность? — поразился Сокджин.       — Тут дело всё в том, что они не отпустят его никогда, — вздохнул Чимин. — Сомневаюсь, что мы сможем разойтись полюбовно. И если мы хотим вернуть Хосока навсегда, без оглядки и благородных порывов, его род должен быть уничтожен.       — Но его поступок был действительно благородным, — мягко улыбнулся Сокджин.       — Как говорят люди: «В гробу я это видел», — рыкнул Юнги. — Это благородное литовское недоразумение — моё и Чимина. И больше ничьё.       — Мы чего только с Юнги ни передумали, пытаясь понять, почему нас отталкивают. Тело и душа, они ведь лгать не могут, — пояснил Чимин, накрывая ладонью сжавшиеся кулаки Юнги. — А потом он рвал связи с Домом, и… если нам было так больно, насколько же больно было Джуну? И зная теперь, почему… не понимаю, чувствую ли я облегчение оттого, что он на самом деле не трусил?..       — Он трусил, Чимини, — рыкнул Юнги. — Он мог нам всё рассказать открыто, но молчал, позволяя думать, что дело в нас… в том, что чувства на троих. Мы бы решили проблему. Но Хос предпочёл сделать нам больно, поставить на край Намджуна и Дом… Он…       — Успокойся, Юнги, — хлопнул его по плечу Намджун, — мне ведь легче, и, я уверен, Хосок поступил единственно верно.       — Если бы не Сердце, сейчас ты валялся бы полутрупом в Доме, а не толкал тут успокаивающие речи, — заявил сфинкс и фыркнул, когда Намджун и Сокджин покраснели. — Ладно, предаваться сантиментам будем потом, давайте уже решать, куда двигаться дальше. Время не на нашей стороне.       — Нам нужно подойти к лесу как можно ближе. Оценим обстановку, я поговорю с местными духами. Возможно, Чимину придёт видение, — решительно начал Намджун. — Пока не окажемся рядом с землями клана, предпринимать что-то смысла нет. Может, дела настолько плохи, что там, кроме айтварасов, никого из Мифов не осталось.       — Тогда едем. — Юнги резко встал. — Не будем использовать нашу реальность для перехода, это привлечёт ненужное внимание.       Сокджин со вздохом посмотрел на недоеденный завтрак. Пусть он и походил больше на орудие пытки, всё лучше, чем ничего. Кто знает, когда они смогут нормально поесть в следующий раз.       Чимин вышел на улицу первым, позволяя себе чуть-чуть обнажить истинную сущность. Воздух вокруг сразу наполнился недоступными для людей запахами, и гиана вдохнул их полной грудью. Сердце пропустило удар.       Тревога и напряжение.       Они ещё не достигли Покайнского леса, но отголоски чего-то мерзкого, явно оттуда родом, докатывались даже сюда. Чимину было противно, что Хосок сейчас находится в самом эпицентре. В месте, что так для него подходило и не подходило одновременно. Пак много раз думал, почему его потянуло к айтварасу, ведь между ними было на самом деле так мало общего. В Хосоке чувствовалась тьма, тщательно скрываемая за солнечными улыбками, лёгкостью и шумностью. Он выпускал её очень редко: когда терял контроль над собой от поцелуев Чимина, от напускной холодности Юнги, с которой тот брал его, или когда был истощён голодом. Когда его планки срывало, пусть и на короткое мгновение, это подпаливало их, вытаскивало на поверхность то дикое, изначальное, что есть и было в каждом из Мифов. Чимин всегда боялся, что его держит рядом с Хосоком тот помноженный на чувство опасности животный секс, который случался у них. Но теперь, когда Чон ушёл, оборвав все связи, гиана понял: бояться нужно было как раз другого. Того, насколько сильно он успел полюбить и как эта любовь ломала их с Юнги.       Хлопнула входная дверь в кафе, и сфинкс остановился рядом, запуская холодные пальцы в волосы Чимина на затылке. Он немного помассировал кожу головы, а потом скользнул ниже, сдавливая нежную шею.       — Мы вытащим его.       — Даже если он не захочет?       — Плевать я хотел на его желания, — пальцы Юнги напряглись, причиняя боль, но Чимин только сладостно вздохнул. — Он больше никуда от нас не денется.       Чимин улыбнулся, быстро поцеловал сфинкса и шепнул ему на ухо, наблюдая, как из кафе выходят остальные:       — Тогда я пока придумаю для него наказание.       Юнги кивнул и убрал руку, оборачиваясь к друзьям. Пора было действовать.