Atelier de marionnettes au coin de la Derniere rue.

Пустые глаза всегда открыты. Они смотрят, как проносятся мимо чужие жизни, не пряча взгляд и даже не моргая, а на розовых щеках застыли вечные слезы, которые когда-то привели одну душу сюда.

      Перенесемся в далекий семнадцатый век. Во Францию, в город любви. Тогда еще Собор Парижской Богоматери не был объят пламенем и сожжен практически до фундамента, но трагедий и так хватало, чтобы вселить в народ надежду на несчастливое будущее. Генрих четвертый был убит, власть находилась в руках у женщины, которая умела лишь тратить деньги, подбирать себе наряды и варить все сорта отрав для тех, кто не вылизывал ей пятки, а законному наследнику тогда не было даже одного десятка. И тем не менее, веселые аристократы продолжали плясать на балах, устраивать оргии на похоронах и негативно отзываться о бедных крестьянах на окраинах города, где все поросло крапивой. Хотя если подумать, и по сей день все происходит точно также, сколько бы времени не прошло, ничего не меняется. Можно сказать, что оно и не лечит. Лишь наносит новые раны, напоминая о досадном прошлом и вселяет безрадостные перспективы на неудачное предстоящее. И в каждом городе каждой страны есть маленькая, никому неизвестная улица, без прошлого, без своей собственной истории и без интересных воспоминаний людей, что когда-то были на ней. Улица, про которую идет речь, была последней в этом городе. Мимо нее редко кто проходил, настолько редко, что каждую зиму несчастный слой снега, если он вообще был, так и оставался ровным и идеально белым до самого потепления. Из-за незаинтересованности людей, все вокруг этого несчастного клочка города покрылось травой и кустарниками, а там, где были небольшие овраги — вечно хлюпала грязь, напоминая маленькие мерзкие болотца. Единственный плюс «последней» улицы был в том, что здесь не было той вони, которая стояла в центре любой столицы или других менее известных городах. Ведь люди здесь не жили, а значит и помои из окон выливать на головы прохожим было некому, да и самих прохожих, в прочем-то, тоже не было. И хотя здесь царила вечная тишина и спокойствие, никто не шастал по ночам и из домов не доносились крики бедных крестьянок, страдающих от тяжелых рук своих мужей — нельзя было сказать, что тут абсолютно никого не было. Были. В конце никому неизвестной улицы, на самом углу, скрытом от незаинтересованных и пустых глаз, стояла маленькая мастерская с наполовину сгнившей вывеской, название которой невозможно было прочесть из-за облупившейся еще года три назад краски, поэтому это «просто» мастерская на углу «последней» улицы. В этой богом забытой мастерской жил и работал мужчина, называвший себя бесхитростно и элементарно — Ювелир. И многие бы с ним согласились, потому как он нашел свой талант и довел его до совершенства. Он делал кукол, кукол из дерева и глины, ведь на тот момент это были единственные пригодные для этого материалы. Но если обычно даже самые дорогие куклы не отличались какими-то особыми изысками, кроме предметов гардероба, то в этой мастерской каждая кукла на витрине вызывала свои эмоции, не сравнимые со всеми остальными, будь то гнев, тоска, любовь, счастье или потеря. Тончайшая выделка каждой реснички и волоса создавала ощущение волшебства, ведь нереально было передать все эти чувства одним лишь инструментом на примитивном бревне, а он делал это снова и снова. Кукол в этой мастерской было не много, но за каждую ему обещали огромные деньги, однако ювелир их продавать совсем не хотел. Как он говорил, это были его дети. Любовь всей его жизни. Его творения, которые он так обожал. Но эгоистичная аристократия того времени отказывалась брать во внимание его прихоти и поэтому он просто переехал в самый конец города, на котором никто не хотел жить. Даже при большом желании его невозможно было найти, потому как шторы мастерской всегда были плотно закрыты и нельзя было понять, живет там кто-то или нет, да и в такой дыре, если честно, вряд ли кто стал бы искать. И как у улицы с мастерской не было названия, так и у меня не было имени. Вернее, нет, оно было, но я все время его забывала. Я не принадлежала к какому-то особо известному роду, но моя семья была далеко не бедной. Скажем так, представители среднего сословия. Так вот мои родители дали мне вполне нормальное для тех времен красивое имя, но я его знала ровно ту долю секунды, когда его говорили вслух. А потом этот набор букв дуновением ветра уносило из моей головы. Впору было бы уже давным давно накалякать его где-то на клочке бумаги, однако я не хотела. Мне казалось, что мое же собственное имя мне совсем не подходит. Это было не последнее мое отклонение от нормы. К счастью, медицина и психиатрия в те дни были развиты не так хорошо, а иначе бы меня по жизни давно стал преследовать маниакально-депрессивный психоз, по-другому — биполярное расстройство, но сейчас это просто называлось странностью, ведь излишнего внимания к своей персоне я никогда не привлекала, а значит и волноваться повода не было. Вся моя жизнь склонялась к тому, что я не могла найти смысла в своем же собственном существовании. Вырасти, найти любовь, завести детей. А потом умереть. И дети умрут. И дети детей тоже. И зачем тогда такая примитивная история и без того примитивной личности? Я терялась в догадках и не хотела в это верить, отрицая собственную сущность. В какие-то дни бывали проблески мнимого счастья, но они очень быстро угасали, сменяясь очередной апатией. Я, как и все мои сестры, ездила на эти показушные балы в огромных неудобных тесных платьях с жестким корсетом, из-за которого по глазам вечно текли слезы, потому как невозможно было дышать. Меня, как и всех моих сестер, сватали бесконечному множеству напыщенных индюков-красавцев, у которых перстней на пальцах было больше, чем извилин в мозгу. И меня, ровно как и всех моих сестер, не особо то любили, видя в наших телах и лицах лишь возможную прибыль, на которую потом можно неплохо так отдохнуть в таверне в самом центре города. Не чувствуя себя частью этого мрачного общества, где вечно царили междоусобные войны, перевороты и непонятые обычаи, я на несколько дней каждый месяц покидала этот очаг страстей и интриг, ссылаясь на слабое здоровье. Уезжала я не особо далеко, всего-то чуть ближе к окраине города, где был небольшой трактир, вроде как принадлежавший моей родственнице, однако и там я почти не находилась. Медленно, пританцовывая, босиком я бродила по пустым улицам, которые вели меня к самому концу, где стояли лишь старые, брошенные дома, у которых уже успела обвалиться вся черепица, что сейчас валялась у моих ног, опасно торча острыми концами вверх. Я не думала о чем бы то ни было. Я лишь слушала тишину и испытывала на прочность свои нервы, заставляя себя не пугаться каждого треска и идти вперед, навстречу непонятно чему. Может, даже к смерти. Но даже так было лучше, чем предопределенное заранее унылое будущее без смысла. И вот как раз в тот самый вечер, когда луна огромным шаром безвольно болталась в небе, тишина была такая, что я слышала собственное дыхание, а темнота улиц приводила ужас, я заметила, что шторка одной мастерской на углу дома была сдвинута. Сдвинута где-то на десять дюймов, что позволило бы рассмотреть помещение, не стой снаружи такая кромешная чернота. Изо дня в день я проходила здесь на протяжении всех своих отъездов и этого не было. Я помнила каждую вывеску давно закрытой булочной, разваленные двери таверны, обвалившийся угол какого-то не особо богатого дома, разлагающееся крыльцо почти у самого конца улицы и эти шторы, которые всегда были плотно закрыты. Мелкой поступью я подошла к самой витрине, не решаясь коснуться ее руками, и так и осталась стоять, вглядываясь в пустоту. Повернув голову вправо, повернув голову влево, я ровным счетом не добилась никакого результата, однако любопытство просто так мою душу в покое не оставит. Поэтому я присела. Тоже ничего. И снова выпрямилась. Однако в тот момент, когда я почти уже поднялась на носочки, в темноте что-то блеснуло. Я повторила свое движение. Видимо, свет луны падал на помещение как раз в этом направлении, поэтому, если бы я была чуть выше, разглядеть что-либо мне было бы проще. Так вот вернемся к этому манящему блеску. Пытаясь присмотреться, как можно сильнее напрягая глаза, я начала чувствовать, что все мышцы лица уже ужасно ноют, и несмотря на это, я продолжала упорно исследовать содержимое трухлявого дома. Зрение подстроилось под темноту улицы, из-за чего все внутри приобрело хоть какие-то очертания, однако мне все равно было непонятно, что за вещи там находятся и где они стоят. Но одно я знала точно. Тот мутный блеск, который я сперва заметила. Это глаз. Широко раскрытый кукольный зеленый глаз, обрамленный густыми ресницами и складочками, свидетельствующими о мастерстве их создателя. Я невольно улыбнулась. Ведь мне казалось, что она куда живее всех живых. Я не хотела возвращаться. На меня накатила такая жуткая тоска и грусть, что хотелось умереть прямо здесь, сев на торчащий кусок камня, который когда-то служил черепицей или фундаментом дома. Я чувствовала себя одинокой. Никем непонятой. Да и не хотела бы я, чтобы кто-то из тех людей, с кем я была знакома, смог меня понять. Это было бы ужасно. Но такое невозможно, а посему можно спокойно выдохнуть, вот только корсет мешает. Я хотела другой любви. Любви, которая будет уникальной. Совершенной. Настолько красивой, что нельзя было бы оторвать глаз от меня и человека рядом со мной. Который разделит одну печаль на двоих. Это должен быть кто-то, настолько же одинокий и пустой, как я сама. Как и тот парень по ту сторону витрины. Я давно его заметила. Он стоял у дальней стены с какой-то тряпкой в руках и просто смотрел на меня. Такие синие печальные глаза. Вдруг захотелось плакать. Сползти по стене от бессилия и просидеть здесь остаток жизни, смотря на того, кто был так похож на меня, лишь бы никогда не терять это чувство. Пальцы коснулись холодной мутной поверхности, не особо похожей на стекло, однако выполняющей те же функции, пусть и не так хорошо. Стерев пыль тыльной стороной ладони, я смогла увидеть его лицо чуть отчетливее. Не знаю, по каким параметрам людей делят на красивых и некрасивых, да и его нельзя было отнести ни к одной, ни к другой группе. Он был особенно печальным, в какой-то степени даже не живым, казался фантомом, призраком, которого не должно существовать, однако мы его видим. Или его вижу только я. Он подошёл ближе, дотронулся до моей души через толстый слой ограды и его синие, просто огромные глаза, пропитанные унынием, уставились на меня, будто хотели просверлить насквозь до самого хребта. Неловкая улыбка. Еще одна неловкая улыбка в ответ. И по щеке течет крупная слеза, которая, так и не коснувшись моих потрескавшихся губ, падает на ворот моего пышного платья. Он должен был понять. Все те чувства и мысли, что не дают мне покоя уже который год. Все те страдания, которые я сама на себя взвалила, но от которых не могла теперь избавиться. Он должен был увидеть, чего я так хочу, и должен был хотеть того же. Та самая искра, которая, казалось бы, возникает между будущей парой на балах, дневных прогулках или за чашкой чая на приеме у господ, сейчас вспыхнула между двумя абсолютно незнакомыми людьми на окраине города в кромешной темноте. Я потеряла все. Если у меня вообще что-то было. Счастливые часы жизни, которые сменялись неделями апатии и жалости к себе. Мне было так одиноко. Но находя общение, я тут же хотела его утратить. Как и все остальное. Мне не нравилось чувствовать радость, а хотелось лишь мечтать о ней, содрогаясь в очередном припадке. Я жаждала спасения. Такого же тихого и безмятежного, как эта ночь. Думала, это будет смерть, но оказалось — человек. И только сейчас, когда этот парень стоял ко мне почти вплотную, я смогла хорошо разглядеть широкий шрам, проходящий от мочки левого уха до правого уголка нижней губы. Наверное, он страдал, а значит, внутри него все еще прекраснее. Склонив голову набок, я как-то странно приоткрыла рот, словно пытаясь что-то сказать, но забыла, что. Одежда на нем была не самая дешевая. Просто немного потрепанная и местами испачканная какими-то красками и порошком, непонятного мне происхождения. Наверняка это выглядело очень странно. На самом конце города глубокой ночью возле обшарпанного домика стоит босая девушка, прижимаясь к несчастной стене чуть ли не всем телом. Но кто бы знал, на какое великолепие я сейчас смотрю. Такой холодный, опустошенный, бледный и до безумия идеальный, он был похож на мраморную статую, которую стоило бы поставить в центре самого красивого розового сада. Одними губами шепчу: «впусти», и он понимающе кивает, отходя к двери, что находилась в двадцати дюймах от того места, где стояла я. И ровно на те несколько секунд, которые он потратил на то, чтобы отворить замок, я снова вернулась в ад. Я больше не видела его глаз. Мне казалось, что без них дышать не то, что невозможно, а просто бессмысленно. Я не хотела. Поэтому смогла вдохнуть лишь тогда, когда увидела его снова, но уже через размазанное отражение. Он стоял у меня за спиной, почти касаясь, однако этого не происходило. Ровно также, как и я пару минут назад, он склонил голову, скользя изучающим взором по каждому сантиметру моей кожи. Вниз. И вверх. Пока наконец снова не вернулся к моим глазам. — Étonnamment*, — шепчет он мне на ухо, заставляя покрыться мурашками все тело. Легким толчком он направляет меня в сторону крыльца, и я повинуюсь, заходя внутрь. Здесь также пусто, как и в душах у большинства судей любого времени. Стоит лишь стол, возле которого аккуратно выложены инструменты, лежит несколько одеял и подушек на небольшой возвышенности в дальнем углу, а в другой стороне почти всю стену занимает огромный шкаф с тремя полками, на каждой из которых посажены куклы. Блондинки и брюнетки, голубоглазые, и дамы с карими глазами, есть даже малышка с двумя оттенками. У каждой по-своему уникальное платьице из какой-то бархатной ткани. Но насколько же разными были их лица. Даже люди не бывают настолько искренними, сколько эти глиняные статуи. Я подошла к самой крайней на верхней полке. Та миленькая девочка, чей глаз смотрел на меня через витрину. Она была темненькой. В красивом белом наряде, с длинной пышной юбкой, почти достающей ступни, а на ее лице застыло выражение дикой паники, страха или чего-то еще более жуткого, рот раскрылся в немом крике, взгляд же был до невозможности пугающим… Мне стало так жаль ее. Хотелось прижать к себе и успокоить, лишь бы она больше никогда не испытывала таких эмоций. — Ужас, — низкий голос хозяина этого помещения доносится откуда-то слева, оказывается, он смотрит на нее вместе со мной. — Ее зовут Ужас. Она здесь самая старшая. После нее появилось Спокойствие, за ней — Счастье. Спокойствие была одета в нежный голубой сарафан и ее кукольное личико выражало умиротворение и абсолютную гармонию с внешним миром. Счастье же буквально излучало позитив, однако мне это ощущение было плохо знакомо, поэтому я перевела взгляд на ту девочку, что стояла прямо под ней. Она глядела на меня из-под полуопущенных век, губы ее были слегка поджаты, а брови немного взмыли вверх, будто бы она сочувствующе мягко улыбалась мне. — Это Понимание? Я буквально ощутила, как позади меня он кивнул. И этот немой разговор меня завораживал. Никаких лишних слов, неуместных фраз, пылких страстей. Зачастую чем громче и больше человек говорит, тем меньше мы хотим его слушать. Слова уже не кажутся такими желанными, как в первые моменты общения. Поэтому лучше просто молчать. Если сильно захотеть — все будет понятно и без слов. — А твое…имя? — Я переключилась на него, повернувшись к шкафу спиной. — Скажи мне. — Зачем? — Не знаю. — И правда, зачем? Я и свое то не помню. Имя ведь просто способ упрощения вселенной. Как люди когда-то придумали измерять время, чтобы облегчить себе жизнь, так и стали давать всему имена, чтобы проще было обратиться или донести смысл сказанного. На простое «эй» откликнутся тысячи, так что своеобразный набор букв, который нам дали при рождении лишь наше собственное индивидуальное «эй», однако и этого уже мало. Имя не более чем просто номер, и зачастую оно не несет в себе абсолютно никакого значения и смысла. — Ювелир. — Уголок его рта приподнялся, изображая подобие неловкой улыбки. Это смотрелось довольно жалко, но вместе с тем очень даже мило. — Первый раз встречаю человека, чье имя ему соответствует. — Я сделала шаг в его сторону. — Почему в этот раз штора была отодвинута? — Я хотел помыть витрину. И все. Вот так просто. Человек просто решил прибраться в доме, а в итоге какая-то беспардонная дама прилипла к его ставням, еще больше испачкав их. Но мне не казалось, что я тут нежеланна. Скорее, моему присутствию были рады. Как и я была рада находиться здесь. Многие сказали бы, что мы странные, а мы бы сказали, что мы наконец найденные. — Тебе пора спать. — Его ладонь коснулась моей щеки буквально на мгновение и тут же исчезла. Я лишь горько вздохнула. Медленно он дошел до угла, где была «спальня», взял оттуда одеяло и подушку и положил их на стол. Каким-то образом, он знал, что я не собиралась сегодня уходить. Он знал и то, что я не захочу уйти отсюда завтра. Меня не будут ждать в том трактире, меня не будут ждать и дома, все просто сделают вид, что меня никогда не было, а я помогу им. Встав на небольшой ящик, что он услужливо мне принес, я оказалась на одном уровне со столом и спокойно на него села. Я не очень то хотела спать, но чувствовала, что сейчас самое время, потому что впереди ждет что-то, что возможно мне понравится, но отнимет много сил. Подойдя ко мне сзади, он развязал узлы, что удерживали корсет в опасном для моего дыхания положении, и скинул его на пол вместе с юбками. Теперь я была в длинной рубахе до колен и наконец вдыхала воздух полной грудью. И пусть по всем правилам этикета мы нарушили любые устои и порядки, нам было плевать. В этой небольшой комнате решать только ему и мне. Тяжелая рука надавила на плечо, приводя меня в горизонтальное положение. Заботливо уложила мою голову прямо на середину подушки, накрыла сверху одеялом и исчезла. Еще минут шесть Ю просто смотрел на меня. А я смотрела на него. И никто не смел даже шевельнутся, иначе этот момент испортится. Вокруг тишина. Не слышно даже ветра из-за толстых стен. Часы не тикают. Их просто нет. Никто не шастает. Молчание. Встреча взглядов. Абсолютное безразличие снаружи, и дикая буря внутри. Я бы хотела запомнить эту ночь и эти чувства. Пронести их с собой до самого конца. Наша жизнь — череда мгновений. Неважно, радуют они нас или разочаровывают. Но моменты на то и моменты, им суждено когда-то заканчиваться, поэтому он ушел. Его прекрасные глаза исчезли из моего поля зрения, и все снова приобрело черно-белый цвет. Я не хотела этого видеть, а посему закрыла глаза. Уже засыпая, краем уха услышала, как он плотно задвинул шторы и ушел в тот угол, где наверняка спал все то время, что жил здесь. Что-то мне подсказывало, что больше он их не откроет.

***

По идее, утро должно начинаться с солнечных лучей, что бьют прямо по глазам и заставляют прятать лицо в подушку. А потом приходят служанки, приносят миску для умывания, новый чистый наряд, начищенные туфли и громко переговариваясь, приступают делать все дела сразу, буквально разрывая тебя на несколько частей. Но когда я открыла глаза, ни солнца, ни девушек, ни голосов не было. Снаружи вечер, в доме пусто, а я лежу на столе, почти свисая с самого края. Это было как-то… странно. Я почувствовала себя со всех сторон брошенной, но почему-то это ощущение нравилось мне в разы больше повседневных утренних обязательств. Тело от досок не ныло, что меня удивляло еще сильнее, а только позволяло волнам удовольствия блаженно растекаться по телу после долгого сна. Потянувшись, зевнув и прищурив заспанные глаза, я спрыгнула со стола и прошлась по комнате, чтобы понять, куда подевался Ю. Возле шкафа, почти сливаясь со стеной, стояла дверь, без ручки, однако судя по всему она открывалась и в ту, и в другую сторону с помощью несильного толчка. Проем выводил на небольшой внутренний двор. Совсем маленький, тут всего две лавочки, куча всяких досок и коробок возле них, ну и еще поместился небольшой стол. На лавке возле выхода он и сидел. Что-то завязывал, отрезал, отгрызал своими зубами, но, видимо, я еще не проснулась, потому как перед глазами все плыло. — Вечер, — он сказал это, даже не повернувшись и не посмотрев на меня. — Добрый. Я склонила голову и стала его рассматривать, опираясь на дверной выступ у стены. Как долго он прячется в этой дыре? Как долго предоставлен сам себе? Было ли ему одиноко? Рад ли он, что я появилась здесь? Я перевела взгляд на его лицо. Черные растрепанные волосы, отросшая челка падает на потный лоб, родинка на виске, совсем маленькая, но довольно привлекательная. Только сейчас я поняла, как сильно скучала по нему все это время. Будто его забрали у меня в далеком детстве и заставили забыть. Он казался таким безмятежным. — Подойди сюда, — его глаза уставились прямо на меня, отчего воздух просто сперло из легких. Сойдя со ступенек, я встала за его спиной, наконец увидев, чем он занимался, похоже, весь день. Он сделал мне туфли. Из тонкой атласной ткани и какого-то дерева. Цвет был каким-то темно-синим. Дорого же ему обошлась эта ткань, но, наверное, мне не стоит спрашивать, где он берет все эти материалы. — Красиво. Чуть помедлив, он все же отдал их мне. Я села на коробку, что стояла рядом, и наконец обулась. Они оказались ужасно мягкие и поэтому удобные. Вероятнее всего он несколько раз обмотал ткань вокруг дерева. Сев возле меня на одно колено, он взял левую ногу в свои руки. Прикусив губу, я поежилась от неловкости, сковавшей тело, но он этого не заметил. Длинными тонкими пальцами Ю прошелся от лодыжки до самого колена и посмотрел на меня. — Я сделал их под цвет твоего платья. Идем. Дернув за руку, он втащил меня обратно в дом и усадил на стол, а сам отошел к шкафу и вытащил оттуда то самое платье приблизительно такого же цвета. Оно было тонким, не очень длинным, где-то до колена, спина была открыта и синяя юбка сверху вся покрыта черным прозрачным тюлем, что шел длинным шлейфом. Рукава он сшил только из одного тюля, который делал их похожими на сложенные крылья. Ю уложил его на стол рядом со мной, аккуратно расправив подол, и подошел ко мне. Аккуратно, почти не ощутимо, его пальцы стали развязывать ленты на моей сорочке. Медленно и бесшумно она свалилась на пол, оставшись лежать у моих ног. Повинуясь порыву, я легла на стол, а он склонился над моим лицом. Нежная ладонь коснулась моей щеки, затем губ и заскользила вниз, очерчивая каждый изгиб и впадину. Я закрыла глаза, тяжело дыша и почти не двигаясь, но все же вздрогнула, когда его рука легла мне на живот. Его движения были как плавными, так и механическими, словно я не живой человек. Он просто что-то сверял и оценивал, однако не без чувств, как это могло было бы быть. — Встань, пожалуйста. На дрожащих ногах балансировать было тяжело, однако ему до этого дела не было. Махнув головой, он указал мне поднять руки, и через голову одел на меня платье. Наклонившись, Ю разгладил юбку и встал напротив меня, скользя взглядом от макушки до пальцев на ногах. Несмотря на теплую любовь, что поселилась в его глазах, печаль его все же не отпускала, и от этого он смотрелся еще несчастнее, чем обычно. Поэтому я крепко обняла его, не смея бороться со своими желаниями. А он так и остался стоять столбом, только его подбородок лег на мою макушку, и мне кажется, он обреченно выдохнул и, уже через минуту, отстранился. — Я не привык просто. Прошу простить за это. — Он попытался улыбнуться, но как и в прошлый раз получилось не очень радостно. — Тебе стоит лечь поспать. — Я ведь только встала… — Здесь особо нечего делать. Твои сны будут интересней твоей жизни, — подняв на руки, он снова уложил меня на стол, так и оставив платье висеть на моем чуть исхудавшем теле. — Но я не хочу, — мои глаза наполнились слезами. — Я хочу быть с тобой. Он промолчал, просто укрыл меня одеялом и снова вышел во двор. Зачем я здесь? Неужели тут лучше, чем снаружи? Почему он не хочет, чтобы я была рядом с ним? Мысли перепутались в моей голове, подсознательно, я знала, что не так, вернее, моя память знала, а я нет. Словно чего-то не хватало, какого-то объяснения происходящему, чтобы пазл соединился. Кто он вообще такой? Во мне медленно вскипала злость. На себя, на Ю, на всю мою семью. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в бледную кожу, оставляя ими красные отметины. Зубы заскрипели от того, как сильно я стиснула челюсть. Если бы в моем рту сейчас была огромная кость, она бы треснула пополам и развалилась от такого давления. Меня выгнуло дугой и с силой шибануло об стол. Мне было так весело. Я хотела бы их всех убить. Всех этих кукол до единой. Он любит их больше, чем меня. Такого не должно быть. Они просто деревяшки, а я, я настоящая. Откуда-то сбоку послышался вой и тяжелое дыхание, как у собаки. Кажется, это была я. По щекам потекли слезы. Господи помоги, что происходит? Я схватилась за края стола, приподняла голову и с силой ударилась затылком о доску. От боли посыпались искры из глаз, я зарыдала и продолжила сеанс самолечения. Чем сильнее я ударюсь, тем легче мне будет. Я это знаю, знаю, так всегда было. Это же приступ. Да, обычный приступ, как раньше. Они всегда такие. Все пройдет, нужно только биться сильнее. Еще сильнее. Пока меня не вырубит. Потом будет хорошо, сейчас больно, но потом будет хорошо. Ю так говорил, он точно это говорил. Но когда? Я ничего не помню. Почему я ничего не помню, куда делась половина моей жизни, из-за чего так страшно, я не знаю, ей богу, не знаю… Все поплыло. То ли от слез, то ли от очередного удара, то ли я просто засыпала. Да, почему-то очень захотелось спать. Тело стало ломить от дикой боли, будто мне выворачивали кости, но я все равно хотела отключиться. Голова стала ватной, веки налились свинцом, а горло саднило так, будто я проглотила битое стекло. Я несчастна. До самой глубины души. Кажется, даже Ю меня не спасет. Да и не нужно мне это спасение. Или я ошибаюсь. Я запуталась окончательно, перестала понимать себя и мне вдруг показалось, что я вообще лишняя в этой истории. Что-то в ней определенно было не так, но с этим я разберусь, когда меня отпустит. Может, завтра.

***

В комнате темно. Буквально нечем дышать. Из легких будто вышибло весь воздух. Я задыхаюсь. Глаза открываются или мне только кажется, или я их просто снова закрыла. Все плывет, я как в тумане. Раз реальность, два реальность. Меня швыряет из стороны в сторону. Проснулась, но не до конца. Снова заснула. Здесь чем-то пахнет. Чем-то мерзким. Такое ощущение, что меня отнесли в поле, уложили на землю, а рядом сожгли всю траву, что была. Отвратительный запах. Голова не болит. Она легкая и воздушная. Я вижу Ю. Он злой. Вот стоит рядом, вот трогает мои волосы, вот вдыхает мой запах. Уходит, приходит. Его руки хватают меня. Куда-то несут. Сажают на стул. Мне холодно, тело дрожит. Вода течет по моей шее, она горячая… Очень больно. Снова стол, подо мной доски. Или это тоже стол… По потолку ползет паук. Жирный, мохнатый. Но я не могу убежать, я ничего не понимаю. Тело не двигается, ноги и руки не слушаются, смотрю влево-вправо и снова наверх. Паук спускается вниз. По своей паутине. Прямо на мой лоб. Стены плывут, пола нет, я где-то не здесь. Или не там. Тяжело дышу. А может, не дышу совсем. Я не знаю. Но мне кажется, что в легких больше пустоты, чем воздуха. Скорее всего это то же самое, хотя… Паучья лапа касается моего лица. Затем еще две, потом все остальные. Глаза скашиваются, но все равно не могут сфокусироваться. Эта тварь начинает ползти вниз, по моему носу, доходит до носогубной впадины и, наконец, покрывает весь мой рот, словно пытается просочиться внутрь. Меня сейчас вырвет. Вернее, мне бы этого хотелось. Проходит минута, две. Он снова приходит в движение, и когда последняя лапа сходит с моей нижней губы, я все же нахожу в себе силы разомкнуть их и схватить конечность зубами, откусив ровно половину. Она шершавая, из нее течет что-то до ужаса горькое и склизкое, но я глотаю эту дрянь, Боже объясни мне, зачем… Несчастное животное заваливается набок и сваливается со стола, дергаясь в судорожных припадках. Бедный. Я откусила ему ногу. И облизала губы. Интересная картина. Надо вздремнуть. Просыпаюсь от шороха. Ю снова рядом. Подходит с разных сторон. Поднимает и опускает мои руки, поворачивает голову, сгибает колени, переворачивает на живот, а затем снова на спину. Что-то бубнит себе под нос. Он явно недоволен. Но чем, я не знаю. Его пальцы у меня в глотке, ногти царапают небо, что он там ищет? Или это не ты? Тогда кто сейчас пытается просунуть руку мне в желудок? Это должно быть сон. Этот омерзительный запах повсюду. Он уже осел в моих легких и теперь не дает свободно дышать. Эти пальцы оттягивают щеки в стоны, ощупывают ряд моих зубов, потом снова проникают в гортань и только после этого исчезают. Я слышу неодобрительный вздох. Мне нужно прогуляться, иначе я умру прямо сейчас. Встаю со стола, подхожу к двери, облокачиваюсь и наконец вылетаю на улицу, но, не устояв на дрожащих ногах, падаю на четвереньки в следующую же секунду. Луна все также барахтается в синей жиже, отсвечивая от всех зеркальных поверхностей этой улицы. Что я здесь забыла? Не знаю. Не знаю, ничего не знаю, я не знаю… Хоть кто-нибудь должен пройти мимо, хоть кто-то. Мне плохо, я умираю. Внутри все переворачивается, глаза закатываются, я опираюсь на обе руки и меня выворачивает прямо на пожухлую траву. Выворачивает. Еще. Затем еще. И еще. Вижу среди всего этого месива жалкий кусочек паучьей лапки. Выглядит мерзко. Меня снова вырывает. Из последних сил приподнимаюсь и отползаю к стене, опираясь на нее спиной, но так и не встаю. Глаза скользят по небу, пытаясь найти что-то из прошлого, но ничего нет. Все новое, странное, кривое. Я устала. Смотрю на свои руки. Ладони в крови и царапинах от ногтей. Неужели это было так недавно? А может, у меня был не один приступ? Сколько я сплю? Громкий крик пронзает тишину. Я ору, сама не знаю, что и зачем. Ору так громко, что горло начинает болеть. Но меня ведь никто не слышит. И это так обидно, черт. Безразличный взгляд вдруг замечает кошку всего в нескольких шагах от меня самой. Она грязно-белая. Очень странная, с огромным животом. Еле передвигаясь на худых ногах, она подходит ко мне. Говорит тихое «мяу», а потом начинает шипеть и падает рядом. Ей, кажется плохо. Такое ощущение, что этот живот вот-вот лопнет. Она какое-то время не двигается, но потом встает и начинает ходить рядом со мной. Совсем рядом. И я начинаю замечать, как из нее льется потоком непонятная жижа. И вместе с жижей, какие-то бесформенные комки, размером с ладонь, которые остаются лежать на сухой земле, и через минуту я слышу писк. Это пищит тот самый комок. А потом начинает верещать второй, и третий. У мамашки преждевременные роды. Это не похоже на котят. Выглядит ужасно. Я продолжаю смотреть. Всего этих сгустков пять. И все они валяются возле меня, издавая режущий уши визг. Мне хочется их утопить. Раздавить. Задушить. Я не знаю. Только заткнитесь, прошу вас, заткнитесь. Кошка медленно отдаляется от меня и от своих недо-детей. Я улыбнулась. Сбросила ненужный груз со своих плеч. Удивительно, даже некоторые животные ведут себя, как люди. Но их нельзя не понять. Они тоже хотят свободы и счастья. Кто в этом виноват? — Погладь их. Я резко обернулась. Старуха. Стоит, опираясь на угол дома и смотрит на меня своими маленькими прозорливыми глазками. Волос я не вижу, на ней платок, а все остальное тело покрывает какой-то черный длинный сарафан. Если это смерть, то выглядит жалко, прости Господи. — Кого? — мои брови взмывают вверх, делая самое непонимающее лицо. — Погладь этих котят, — она улыбнулась. — Их бросила собственная мать. Разве ты не хочешь пожалеть бедняжек? Как все это…странно. Но почему бы и нет? Сама не понимая, зачем, я поднимаю ужасно тяжелую руку и провожу ею по окровавленной шерсти первого котенка. Мелкое тельце дрожит, я чувствую, как быстро и часто он дышит. Заслужил ли он это? Если люди абсолютно чисты в свои первые годы жизни, как и животные, то почему некоторые из них рождаются уродами или калеками? Говорят, Бог наказывает за грехи. Так в чем они согрешили? Мать говорила, это наказание за грехи их родителям, но некоторые так легко отказываются от своих детей. А они потом страдают. Либо Богу все равно, кого наказывать и калечить, либо его нет вовсе. — Теперь ты их мама. Они будут рады, я в этом уверена. Я сгребла в охапку всех пятерых, перепачкавшись в крови и грязи, в которой они валялись. Они скоро умрут. Но разве не могут они умереть хоть немного счастливыми? Я снова плачу. Мне так их жалко. Мне жалко себя. Не перестаю гладить мокрую шерсть, при этом давясь слезами. Это же теперь мои дети. Как я буду жить без них? Чем я заслужила такое наказание? Губы дрожат, они посинели от холода, на улице все же ночь. Старухи нигде нет, даже ее следы куда-то исчезли. Я прижимаю своих малышей к груди, я рассказываю, как хорошо им будет после того, как они покинут это жестокое место. Я говорю им, что отпускаю их. Говорю, что люблю. И никогда не забуду. Жаль, что они не слышат. Жизнь покинула их несколько минут назад. Смысл существования, обретенный на какие-то пару мгновений, снова потерялся. — Помогите… Это не просьба, не приказ, это скулящий и жалкий крик о помощи. Самые сильные люди в этом мире часто одиноки, но я слаба. Так почему же рядом со мной никого нет? Я не нашла ни цели, ни любви, ни счастья в этом, казалось бы, огромном городе. Возможно, просто не вовремя родилась. Слишком поздно или слишком рано, значения уже не имеет. Внутренние монологи в нашей голове в большинстве своем мешают восприятию действительности. Я вдруг почувствовала себя старым, уставшим от жизни человеком, пусть моя оболочка еще даже не достигла зрелости. Покрепче обняв уже почти остывшие трупы, я прижалась спиной вплотную к стенке и склонила голову набок. И что мне теперь делать? Не могу ведь я бросить их здесь. — A la claire fontaine*, — мой сиплый голос разрезал гробовую тишину этой улицы. — M'en allant promener, — горячие слезы покатились по щекам, обжигая кожу. Приподнявшись, я села на пятки, уложив рядом закутанных в оторванный кусок ткани котят, и дрожащими пальцами стала ковырять землю, пытаясь просочиться сквозь слипшиеся от влаги комки грязи в толстый слой почвы. Под ногти забился поганый чернозем, мешающий нормально раскапывать ямку, отчего я стала плакать еще сильнее, не в силах бороться с накатившей печалью. — J'ai trouvé l'eau si belle… Que je m'y suis baigné… — Сквозь всхлипы и стоны продолжаю петь дальше, почти задыхаясь от нехватки воздуха в груди. — Il y a longtemps. que je t'aime, Jamais je ne t'oublierai. Возле меня уже выросла небольшая горка, однако останавливаться я не собиралась, а лишь яростнее раскапывала собственными руками черную дыру, так похожую на ту, что была сейчас у меня внутри. Было бы очень символично, если бы сейчас полил дождь, но почему-то этого не происходило. Все, что сейчас издавало звуки в этом месте — была я сама, содрогающаяся в очередном припадке убитая горем девушка. Тыльной стороной грязной ладони вытираю пот со лба, устало качая головой и все еще шевеля губами, едва слышно продолжая напевать. — Il y a longtemps que je t'aime Jamais je ne t'oublierai. Прикусив до крови опухшую нижнюю губу, беру в свои руки завернутых в тряпку мертвых котят и кладу их на дно только что выкопанной могилы. Никакие слова больше не лезут в голову. Мне нечего сказать. И не за чем. Аккуратно набираю полную горсть земли и скидываю ее обратно, засыпая бедных, не познавших мира малышей. Господи, я хороню своих детей. Сама, собственными руками запихиваю их в земную хлябь, навсегда закрывая им дорогу к свету. Простите меня. Снова, снова и снова накидываю сверху рыхлую дрянь, почти не дыша. Теперь об их коротковременном существовании будет напоминать только небольшой холмик у развалившейся стены какого-то дома на углу последней улицы. Вот так, неумолимо быстро и в абсолютной тишине нас покидают любимые.

***

Глаза открылись и окинули взглядом все, что было вокруг. И, спрашивается, какого черта? Подо мной снова доски, вокруг та же комната и в ней стоит тот же невыносимый запах, но уже менее резкий. Я поднимаю тяжелую, как чугунный котел, голову, и мое внимание тут же привлекает стоящая в дальнем углу глубокая чаша, в которой тлеют остатки какой-то травы. Спрыгнув со стола, подхожу к ней и пытаюсь понять, что это. — О, Господи. Каннабис. Это от него мне сейчас так плохо. Я смотрю на свое тело. Ни единой царапины, все тело чистое, пахнет дорогим мылом, а платье на мне все такое же идеальное, будто бы я не отрывала от него огромный кусок, в который завернула тех зверят. Или я не отрывала? В горле тут же осел огромный ком, и я завыла. Неужели это все и вправду были галлюцинации? Все, что я видела, это был бред? Бред, вызванный этим подожженным кустарником? — Нет. — Я осела на пол. — Нет, нет, нет, нет, нет… Судорожно мотаю головой, отказываясь в это верить. Этого быть не может. Просто не может. Ю просто, он просто занес меня обратно в дом и привел в порядок. Ю. Это ведь он его сюда принес и поджег. Больше некому. Но зачем? Чего он хотел? За что он так со мной? — Ю! Подрываюсь на четвереньки, не в силах полноценно подняться на ноги и, шатаясь, ползу к двери, что выводит во двор. Я его убью. Что он сделал со мной? Жгучая обида разъедала изнутри. Мне хотелось его загрызть. Разбить об его голову всех этих кукол. Сломать об него этот чертов стол. Задушить его этим платьем. Затолкать ему в горло эти изящные туфли. Я буквально несусь к этой двери, но в затылок словно шарахает колокол. Он трезвонит просто невыносимо, руки начинают трястись, а глаза закатываться, и все в них начинает плыть. Я уже не понимаю, куда ползу и зачем, мысли разбегаются от меня в разные стороны, и у меня не получается их поймать. Падаю на пол и тяжело дышу, пытаясь сфокусировать взгляд, но как-то не выходит. Медленно все куда-то рассеивается. Кажется, это передоз.

***

Меня разбудил грохот, стоящий во дворе и дикий отчаянный крик. Сердце бешено забилось. Что-то случилось с Ю. В следующую же секунду я оказалась во дворе. Несчастный парень с ненавистью в глазах разбивал одну за другой глиняные черепушки. Его лицо еще больше исхудало, под глазами появились синие мешки, а на лице постоянно двигались желваки, указывая на его негодование. Он не сразу заметил, что я стою рядом и смотрю на него. Но когда это наконец произошло, он уставился на меня с еще большей злостью и обреченно застонал. — Уходи, — его руки беспомощно повисли на плечах, выронив остатки чьей-то головы. — Зачем ты пришла? Ты должна спать. — Я проснулась от шума. Что происходит, Ю? — Я подошла к нему, намереваясь обнять. — Нет! — Он тут же отскочил. — Ты обязана спать! Уходи сейчас же, я не могу тебя видеть. Не могу. — Но…почему? — Мои глаза тут же наполнились слезами. — Ты все уничтожила! — Очередная головешка разбилась о стену, разлетевшись вдребезги. — Я ненавижу тебя. Я не могу так больше. У меня ничего не получается. Я скоро сойду с ума. Они мертвые, понимаешь? В их глазах нет жизни. Одна пустота. А все из-за тебя! — Он буквально кричит. — Этот несчастный кусок глины не в силах передать того, что у тебя на лице. Даже когда ты спишь, на нем больше эмоций, чем на них! Он ткнул пальцем на рабочий стол. Обида и боль ручьями струились по его щекам. Не без труда я перевела взгляд туда, куда он указывал. Там валялись головы еще не собранных кукол. И у всех них было мое лицо. Мое бледное измученное лицо. Он пытался сделать меня. — Ю… — Молчи. Не надо ничего говорить. У меня больше нет сил. Он осел на колени и схватился за подол моего платья, спрятав лицо в ворохе тюля и бархата. Неуверенно я стала гладить его по голове, пытаясь хоть как-то привести парня в чувства. Мне было до безумия больно это видеть. Видеть, как любовь всей моей жизни страдает, терзая себя снова и снова. — Зачем ты травил меня этой травой? — Я попыталась отвлечь его. — Прости. — Он заскулил. — Я просто хотел сделать твои сны ярче, чтобы тебе было не так скучно одной, пока я работаю. Но я не думал, что это все так затянется. По телу тут же разлилось тепло. Он все же заботился обо мне. Пусть и немного необычно. Я уже и забыла, что недавно хотела его прикончить. Да и сейчас все стало ясно. Но я не знала, что с этим делать. Мне хотелось бы ему помочь, только вот понятия не имею, как это сделать. — Даже куклы в моем шкафу больше не имеют никакого значения и смысла в себе. Я понял, насколько ничтожные мои творения на самом деле. Их создать у меня получалось легко, а значит, все их чувства поддельны. — Тебе стоит поспать. — Нет. — Он замотал головой. — Я не смогу уснуть, пока не закончу. — Милый, ты одержим. Прошу тебя, пошли со мной, — но Ю не реагирует. — Представь, что я и есть твоя кукла. Пошли со мной. И он пошел. Медленно поднялся на ноги и последовал за мной, окидывая предметы пустым и безразличным взглядом. Уже будучи в комнате, я уложила на стол еще одну подушку с одеялом и залезла первая. Ю также безэмоционально посмотрел на меня и лег рядом. За те несколько минут, что мы пялились друг на друга, он ни разу не моргнул. Холодными пальцами я провела по его щеке, надеясь, что он хоть немного придет в чувства. -Почему я пахну мылом спустя несколько дней беспробудного сна? -Я купал тебя. — Он улыбнулся. — Не могу допустить, чтобы твой вид ухудшился. -А платье? Оно ведь было порвано. Ты его зашивал? Я надеялась, что он сейчас ответит, и я пойму, было ли все происходящее сном, но он молчал и больше никак не реагировал на меня. Закрыв глаза, я собиралась уснуть, без понятия, какой уже раз по счету. Уже почти забывшись сном, я почувствовала теплые губы на своей щеке и горячее дыхание. А следом тихий сбивчивый шепот. Единственное, что я поняла, это мольба о помощи.

***

В течение нескольких следующих дней я без устали позировала для него. Стоя, сидя, лежа, вечно меняла положения тела и поворот головы. Пыталась изобразить как можно больше эмоций на лице, лишь бы помочь тому, кто мне был так нужен. Но с каждой попыткой я начинала чувствовать себя все более бесполезной, потому как Ю так и не смог создать то, чего так хотел. С каждым днем он становился все более подавленным и несчастным. Вял на глазах. Иногда даже не видел меня и не слышал, а только издевался над собой, мучая мыслями о своей же бездарности и безнадежности. И я умирала вместе с ним. Слишком тяжело было на это смотреть. — Я утратил свой талант, — он прошептал это, сидя очередной темной ночью на ступеньках крыльца. Его синие печальные глаза смотрели на меня снизу вверх. — Теперь у меня тоже нет имени, отныне я не могу себя так называть. — Я что-нибудь придумаю, — уголки моих губ поджались. — Не стоит. Ты и так уже слишком много сделала для меня. И многим пожертвовала. Пожертвовала. Это слово прозвучало несколько раз в моей голове, отдаваясь гулким эхом где-то глубоко внутри. Это ли самая большая жертва самому дорогому человеку? Очевидно, что он удостоен куда большего, чем-то, что сделала я. Но какая жертва будет равносильна человеку, который дает мне смысл жить? Мне кажется, на этом моменте мы все поняли, что я должна сделать. — Увековечь меня. Ю долго всматривается в мое лицо, а затем медленно кивает.

***

Какова цена истинной любви? Что именно ты готов отдать за нее? Как поступишь, когда единственный человек на этой планете тебе до безумия дорог, но он несчастен? Убит горем. Замучен до полусмерти. Разрушен до основания… На что Ты пойдешь? А если ценой счастья этого человека будет твоя жизнь? Сможешь ли ты ее отдать? Хватит ли сил? Или в очередной раз победит холодный людской эгоизм? У каждого свой взгляд на мир и вещи. Мой выбор в этой истории был понятен с самого начала. Я любила его, хоть и совсем не знала. Казалось, будто все это уже когда-то давно решили за нас. Я понимала, что никогда не стану живой, не умерев за того, кто мне дороже всего этого мира. Чтобы жить нужно умереть. Если ты влюблен — ты обречен. Если же нет… Ты до конца своей жизни так и останешься трупом. Ю не отговаривал меня. Он вообще не произнес больше и слова. Лишь постоянно ходил куда-то, возвращаясь с огромными коробками от которых так и несло больничными палатами. Не сказать, что я не переживала. К этому нельзя быть готовым. Ведь никогда не знаешь наверняка, к чему это приведет. У меня дрожит все тело, ног я буквально не чувствую. Но я не показываю ему это. Пусть чувствует себя умиротворенно, как сейчас, когда он знает, что скоро получит то, что так долго мечтал создать. Я легла все на тот же несчастный стол, и Ю аккуратно привязал к нему мои руки и ноги, потуже затянув веревки. В рот он мне запихнул какую-то тряпку, в которую я крепко вцепилась зубами, пытаясь унять свою дрожь, и в следующую же секунду взвыла от боли. Толстые иглы прокалывали мое тело по всех местах, накачивая организм огромной дозой обезболивающего. Они разрывали мою тонкую кожу на руках, изранивали мои ноги, выкручивали мои органы, проникая через живот в самую глубь моего естества. Боже помоги, как же мне больно. Слезы струятся по щекам, я вою, челюсть ноет от того, как сильно я ее сжимаю. В нос ударяет знакомый запах каннабиса. Ю надел маску, чтобы обезопасить себя, а я вдохнула этот отравленный воздух полной грудью и боль потихоньку начала отступать. Спустя несколько мгновений, я перестала чувствовать свое тело вовсе и просто расслабилась, закрыв глаза. А потом и отключилась. Видимо, ненадолго, так как меня потревожило какое-то неприятное ощущение в области живота. Чуть приподняв голову, я устремила взгляд в эпицентр раздражения и… Господи, лучше бы я этого не делала. Он распорол мой живот. Все внутренности буквально намеревались вывалиться наружу, отдавая в такт сердцебиению. Меня тут же потянуло стошнить, но я сдержалась. Со стола полилась кровь, пачкая все что было на полу. Я стала скулить, но на меня даже не обратили внимания. Медленно, бережно и осторожно Ю стал вырезать каждый орган, помещая в отдельную банку. Все творилось будто не со мной. Словно я была где-то не здесь. Но так или иначе я чувствовала все, что происходило в данный момент и мне становилось все страшнее. Но назад идти было уже слишком поздно. Теперь пуста не только моя душа, но и тело. Он оставил лишь сердце. Одинокое крохотное сердце, которое билось лишь тогда, когда я ощущала его рядом. В мою полость влили какой-то раствор, опаляющий своим жаром все, что от меня осталось. Ю приподнял меня и усадил в расслабленную позу, ожидая, пока эта вязкая мерзость внутри меня застынет, придав моему телу опору и твердость. Когда же это наконец случилось, он стянул распоротую кожу с обеих сторон и аккуратными стежками сшил вместе, будто ничего и не было. Я больше не могла дышать, не могла есть, не могла двигаться. Жизнь моя продолжалась лишь благодаря ему. Мой благоверный медленно надел на меня платье, обул туфли, расчесал мои волосы и стал придавать жизненный блеск моему лицу. Только у него не выходило. Ведь слезы все текли, текли и текли по моим исхудавшим впалым бледным щекам. Тогда он взял немного того раствора и капнул на мои веки, заставив потечь ровные дорожки до самого подбородка. Но они застыли, так и не успев упасть. Это мои вечные слезы. — Ты моя Печаль. — Усталая, измученная, обреченная и счастливая улыбка появилась на его лице. — Мое самое лучшее творение. Моя первая настоящая любовь. Кукла изнутри — полость, Значит не начнёт плакать, Молча смерть сожрет ее утром, Но ему плевать, он идёт убивать её…*

***

И вот уже тридцать лет в славном городе любви ведется незримая война за бесценное сокровище. За куклу великого мастера. Куклу, в глаза которой мечтает посмотреть каждый. Ходят слухи, что она словно живая, заглядывает тебе в самую душу и оставляет там небольшую частичку своей печали, которая больше никогда тебя не покинет. Графы, герцоги, бароны, короли… Все так жаждут получить ее в свою коллекцию. Но только вот у нее тоже есть свои желания и чувства. Все эти годы, как говорят бедные старики и старухи с окраины, она ищет свою любовь. Своего мастера, который в одно утро пропал и больше никогда не появлялся. И когда она поймет, что его больше нет — ее сердце остановится.