Графиня де Вержи

      Дорога в обществе Катрин, показательно не отрывавшейся от дурацкого романа, лишила Феликса последних душевных сил. Он разок посмотрел через её плечо в книгу, которая пестрила предложениями в духе: «Я так люблю его, а он любит меня. Мы созданы друг для друга», — и тут же поклялся себе больше туда не заглядывать, чтобы не лишиться рассудка. Злость на Катрин за отказ дать сыну Мишеля шанс на лучшее будущее не отпускала его.              «Ей ничего это не стоило. Совсем ни-че-го. Её никто не просил растить ребёнка, лишь позволить написать своё имя в графе «мать», — снова и снова думал Феликс, не в силах отогнать эти мысли прочь. — Я никогда не пойму эту… женщину».              Никогда прежде он не был так рад оказаться в Фонаре, несмотря на предстоящий неприятный разговор с месье Полем.              «Интересно, а что бы я сделал, если бы мне кто-то сказал, что моя дочь замешана в преступлении? — Феликс постарался это представить, косясь на заходящуюся в кашле Катрин, всё усерднее кутавшуюся в плащ, несмотря на тёплую погоду. — Скорее всего, не поверил бы без железных доказательств. Хотя откуда у меня взяться дочери?»              Он осмотрелся в поисках Сабины, надеясь унять свою тревогу за неё, но никого из знакомых, не считая Ноно, беседующей с посетителем, в гостиной не оказалось. Мимо прошла фигуристая брюнетка в вычурном и крайне откровенном платье и свернула за угол.              Катрин брезгливо поморщилась:              — И как только приличные люди, вроде месье де Вержи, вообще на них смотрят, а уж тем более спят с ними?              — Вот у него бы и спрашивали. — Феликс едва удержался от замечания по поводу того, что ставить в один ряд слова «приличные» и «граф де Вержи» — сродни преступлению. — Так мы идём к вашему отцу, или так и будем стоять здесь до утра?              — Захочу — будем, — огрызнулась Катрин и направилась к лестнице.              Чтобы попасть в кабинет к месье Полю, нужно было подняться наверх и открыть первую же дверь, возле которой висела табличка с надписью «врач». Он сам, как оказалось, прибирался в кабинете, разделённом надвое плотной ширмой, из-за которой выглядывал край обтянутой голубой тканью мягкой кушетки. В ответ на стук о дверной косяк, месье Поль пробормотал себе под нос что-то о чёрте, дёрнувшем заняться перестановкой, и о вертящихся под ногами работницах, которым он так не вовремя понадобился.              — Внимательно слушаю, мадемуазель, — сказал он, не оборачиваясь, натирая до блеска створку забитого книгами шкафа.              — Это я, папа. — Катрин села на стул и тут же по-детски зашмыгала носом, явно выдавливая слёзы. — Я была в монастыре, а мне велели говорить, что у тёти. А ещё эта ищейка, — она кивнула в сторону Феликса, — обвиняет меня в убийстве мужа.              — В соучастии, если позволите, — поправил он, удобно устраиваясь у стены. — Вы, конечно, можете попробовать убедить суд и, что важнее, родню, что не вполне осознавали последствия своих действий и не могли знать, что за конверт просил передать вас любовник, но протокол вашего допроса — да и показания свидетелей тоже — говорят, что ваша выгода от смерти мужа была более чем очевидна.              На словах о любовнике Катрин покраснела и возмущённо воскликнула:              — Придержите свой поганый язык! — И закашлялась. — Папа, это неправда!              — «Виконтесса сообщает, что послала мужу отравленное письмо, содержащие непристойные подробности её супружеской измены с графом де Вержи». Помнится, как-то так вы прокомментировали обстоятельства смерти вашего мужа. Не ручаюсь за дословность, уж извините. У меня при себе есть даже копии документов по этому делу — хотите покажу?              — Вы последний мерзавец, месье де Фаре! — Катрин снова закашлялась.              — О, так вы, наконец, запомнили моё имя? Польщён. Надоело быть просто «эй, вы», — Феликс не удержался от давно одолевавшего желания добавить язвительности в голос.              — С вами я поговорю после, — бросил ему месье Поль и обратился к дочери: — Катрин, подождите меня немного у мадам Ноно, я закончу с делами и провожу вас домой.              Дождавшись, когда Катрин выйдет из комнаты, месье Поль сел за стол.              — Я вижу, что она нездорова. Что сказал врач?              — Скоротечная чахотка. Не больше года.              Месье Поль буркнул что-то неразборчивое, но явно ругательное, и сжал пальцами переносицу.              — Я разберусь с этим позже. В чём её обвиняют? Поподробнее и с доказательствами.              Феликс вынул из внутреннего кармана копии всех документов, которые у него были, и разложил перед месье Полем.              — Я думаю, вы знаете, что граф де Вержи женат. Мадам де Вержи, на правах ближайшей родни и, осмелюсь добавить, близкого друга, сообщила, что смерть виконта произошла при очень странных, и, скажу больше, подозрительных обстоятельствах, но её муж отказался от расследования. После опроса свидетелей следствие предположило, что это могло быть убийство, а учитывая наличие желания и возможности у вашей дочери и её любовника — графа де Вержи — это сделать, подозрение сразу же пало на них. На допросе она заявила, что, по совету графа, передала мужу анонимное письмо с ядом внутри. В суде месье де Вержи, подозреваю, попытается переложить вину на Катрин и станет утверждать, что виконтесса, как дочь врача, разбирается в ядах и могла иметь к ним доступ, а он лишь не сообщил о готовящемся преступлении, но сам в нём не участвовал. Если, уж простите за прямоту, Катрин к тому времени будет в состоянии предстать перед судом.              — С чего бы ему утверждать подобный вздор? — удивлённо приподнял брови месье Поль и ещё раз перечитал заключение Парижского профессора. — Здешние «лилии» получше Катрин разбираются в медицине, можете мне поверить. О рицине я только что впервые узнал из ваших документов — видимо, это что-то редкое. Да и потом, откуда он у неё? Ядов я вообще не держу, мне незачем. Настойки на маточных рожках или горце птичьем — да, сколько угодно, и отравиться ими можно при неумелом использовании, в том числе смертельно, но лёгкие, уверяю, это никак не затронет.              — На что только не пойдёт виновный, чтобы смягчить своё наказание. А Катрин могла бы, скажем, обманом выманить у вас медицинские книги, откуда почерпнула познания. Или вы, проникшись её рассказами о плохом муже, который и шагу ступить не даёт, решили помочь и сами рассказали ей то, что не должны были.              Месье Поль лишь усмехнулся в ответ:              — Ну, молодой человек, Антуан может болтать любую чепуху, которая только взбредёт ему в голову. Если на то пошло, я могу сказать, что видел фей своими глазами, когда был мальчишкой, — это же не доказательство их существования. Или я что-то пропустил, и в суде у нас стали принимать во внимание домыслы?              — Не стали, — подтвердил Феликс.              — Вот видите. К тому же, всем давно известно, что граф де Вержи, сказать мягко, любит выпить. Мало ли, что ему почудилось в очередном приступе белой горячки? В таком состоянии, сами понимаете, кто чертей кочергой гоняет, а кому и пособники в убийстве мерещатся, — хмыкнул месье Поль. — Что ж, молодой человек, как насчёт сделки? Я готов ответить на все ваши вопросы о графе, если следствие оставит в покое Катрин. Пусть спокойно доживает свои пару лет дома.              — Я найду, что можно сделать, учитывая состояние её здоровья, — пообещал Феликс, готовясь услышать что-то о причастности графа к смерти первой жены. — Вы давно знакомы с семьёй де Вержи?              — Очень. Так уж вышло, что я оказался на севере при составлении свидетельства о смерти Софии. Был приглашён моим коллегой дать, так сказать, второе мнение по поводу... её вменяемости.              — Что скажете? Сама?              — История, прямо скажем, тёмная, но, думаю, да. Я поспрашивал тогда прислугу, мне сказали, что вела себя она в последнее время и правда странно. Не берусь утверждать, что дурное обращение графа стало причиной сумасшествия Софии, но, уверен, при других обстоятельствах болезнь развивалась бы не так стремительно, и, возможно, не привела бы к такому исходу. Ну, что я вам рассказываю? Вы, я слышал, сами без пяти минут врач. — Месье Поль помолчал, повертел в руках бумаги и отложил их в сторону.              — Это очень большое преувеличение, — вежливо улыбнулся Феликс. — Я бросил учёбу после первого года. Семейные обстоятельства. Не сомневался, что мадам де Лоран тоже умеет наводить справки.              — Она наводит их про всех, кто появлялся тут больше одного раза, можете поверить на слово.              — Верю, — кивнул Феликс. — Возвращаясь к разговору о графе де Вержи, я бы хотел спросить: вы знаете что-то о смерти его отца? Мне говорили, она была очень странной.              — Не знаю, как тогда этим никто не заинтересовался, честно скажу. Вы ведь слышали об оспоренном завещании старика де Вержи? — Он дождался кивка Феликса и продолжил: — А знаете ли вы, что Антуан пытался купить у меня заключение о невменяемости отца ещё при его жизни? Предлагал место семейного врача и неплохие деньги. Разумеется, я ему отказал и послал проспаться — он и не настаивал, и только поэтому, должно быть, тогда я не обратил внимания на скорую смерть старого графа. Ему было за семьдесят, почтенный возраст, в котором, сами понимаете, то сердце подводит, то апоплексия случается, и бог знает, что ещё. Я тогда, честно сказать, даже не поинтересовался, что именно произошло, а вот сейчас, смотря на эти бумаги, думаю: а не столкнул ли сам Антуан «любимого» родственника в могилу?              — Старый граф умер от неизвестной лёгочной болезни. От вскрытия родные отказались.              — Не удивительно. Мне стоило понять это раньше, когда наш общий знакомый всё-таки получил наследство, а никому неизвестный месье Аркур вдруг стал семейным врачом, но у меня тогда росли дети, не до Антуана как-то было. Сами понимаете.              — Понимаю, — кивнул Феликс.              — Скажу вам больше, со смертью отца Софии всё тоже очень… неясно, — продолжил месье Поль, сложив пальцы в замок. — Историю знаю только с чужих слов и всё же считаю нужным рассказать.              — Я вас внимательно слушаю.              — Учился со мной в университете один очень талантливый студент, чья матушка, как и герр фон Вальдбург, была родом с юго-запада. Из Штутгарда, если память мне не изменяет, но это не так уж важно. Так вот, мой приятель после учёбы решил искать место заграницей, и попал в ученики к семейному врачу того самого герра. После смерти дочери тот вернулся на родину, — сложно сказать, узнал ли он что-то о причинах, но оставаться во Франции не захотел, — и через неделю после возвращения внезапно заболел и сгорел за три дня от лёгочной золотухи. Ничего вам не напоминает, месье де Фаре?              — Отравление рицином.              — Вот и мне тоже. Думаю, вам не стоит объяснять, по каким причинам графу это было выгодно.              — Считаете, он нашёл доказательства его вины? Странно, почему в таком случае он не привлёк к этому внимание властей.              — Думаю, он нашёл доказательства каких-то дел графа с Гаспаром. Они его явно не слишком интересовали, но то ли он пообещал при случае ими воспользоваться, то ли ещё что-то в таком роде… Словом, лучше бы он этого не делал, целее был бы.              — «Северный Фонарь» — знаю, наслышан. Было бы интересно увидеть эти доказательства: может, они бы помогли в моём расследовании.              Месье Поль лишь пожал плечами, напомнив:              — Это было двадцать лет назад. Если у вас всё, то погуляйте немного — я всё напишу. Вы вернётесь, проверите и заберёте после того, как Катрин уедет на лечение заграницу. По рукам?              — По рукам.              Решив, что прямо сейчас искать Сабину нет особого смысла, Феликс отправился бродить по нежилому коридору, отданному, судя по всему, под ванные и кладовые, в которых хранились тряпки, вёдра, мётлы и прочие хозяйственные мелочи. Он хотел было вернуться обратно и подождать в кабинете месье Поля, но, услышав чьи-то шаги, спрятался в первом попавшемся чулане. Как оказалось, он примыкал к комнате для мытья, в которой две хорошенькие фигуристые служанки раскладывали на стуле мыло, губки, простынь и несколько полотенец. Феликс оторвался от щели в двери и уже собрался присесть на стоявшую в углу табуретку и дождаться, когда можно будет незаметно выйти в коридор, как вдруг услышал голос Ноно:              — Поздравляю, Филипп. Надеюсь, ты останешься доволен подарком.              — А сами-то как считаете? — скривился он, ущипнув вздрогнувшую Лилиан за талию. — Мадам Ноно, вы ведь умная женщина — почему вы не предложили отцу что-то получше? Например, ту же Элен я бы рад был видеть на месте этого недоразумения.              Феликс не без труда припомнил круглолицую кудрявую блондинку с сильным восточным акцентом, которую время от времени видел возле Сабины.              — Губа не дура, юноша, — усмехнулась мадам Ноно. — В любом случае, Элен я бы не отдала за ту цену, которую готов был потратить твой отец. За свои деньги, уверяю, Эва — прекрасный выбор. Что тебя не устраивает в ней?              — Она еврейка, стоит начать с этого.              — Знаю. И к слову, это тоже снизило цену. Но какая разница, кто она? Тебе с ней не детей растить, а там, знаешь ли, всё одинаково.              — Помилуйте, мадам, какие дети?! — почти искренне испугался Филипп. — Да я… не знаю, что сделаю, если она вдруг понесёт.              Ноно лишь покачала головой.              — Это была шутка. Она пока что в своём уме, и взваливать на себя ещё одного ребенка не захочет. Так ведь, Эва?              — Разумеется, мадам, — ответила она тоном: «как в этом можно было усомниться?».              — Ну вот. Что-то ещё не устраивает?              — Она же некрасивая, — охотно пожаловался Филипп и махнул рукой служанкам. — Чего стоите? Раздевайте её, мойте.              Феликс тактично отвёл взгляд, успев заметить россыпь разноцветных синяков на груди и плечах. Давнее желание заполнить сырыми розгами упущенное родителями в воспитании Филиппа заметно окрепло.              — Опять же, это было учтено в цене. И вообще, Эва, конечно, не красавица, как Сабина или Элен, но, скажем так, что-то в ней есть. Кроме того, она очень исполнительна, не так ли?              — Даже слишком. Ни капли воображения, ни капли страсти. Скажете снова что «всё учтено»?              Ноно едва приподняла брови, изображая сдержанное удивление:              — Мальчик, а ты когда дома к служанкам под юбку лезешь, тоже страсти ждёшь?              — В конце концов, это ведь её работа, меня развлекать, а она делает это недостаточно хорошо, — продолжал жаловаться Филипп. — Я-то думал, она, ну, может, ну вы понимаете… А она какая-то поломанная, ей нравится должно, а она как лягушка лежит, холодная и противная. Можно я не стану её забирать? — Он молитвенно сложил руки. — Или давайте я уговорю отца доплатить и выберу другую.              — Элен всё равно не продам.              — Ну мадам, — заныл Филипп, — давайте я какое-то ваше поручение выполню. Могу товар отвезти в Голландию, хотите? Хоть десять раз! Домиником, я слышал, заинтересовалось следствие. А вы мне за это отдадите Элен. Можно?              — Филипп… Я уже никому не смогу отдать её, — вздохнула Ноно. — Я не хотела об этом говорить, но она умерла. Наложила на себя руки. Вчера.              — А вот продали бы мне, этого не произошло бы!              — Юноша... Шли бы вы к отцу, — устало вздохнула Ноно, потирая виски. — Захочешь возить товар — хорошо. Захочешь другую — нет проблем, накопи и приходи. А теперь либо забирай, что есть, либо я оставлю себе и её, и деньги в качестве неустойки. Так что?              — Беру, — неохотно согласился Филипп.