Графиня де Вержи

      В то утро Диана впервые в жизни проснулась не одна. Если бы не ощущение чужого дыхания на её волосах, она бы, пожалуй, решила, что вся прошлая ночь была невероятным, хоть и на удивление приятным, сном. Недолго посмотрев на утреннее небо с бегущими по нему облаками, Диана перевернулась на другой бок, придвинувшись ближе к Пьеру. Он, не открывая глаз, обнял её, прижимая к себе, и так они провели ещё с полчаса, пока несмелый стук Коко не нарушил хрупкое равновесие.              — Мадам, там вас уже Ваноцца искала, — робко сообщила она, чуть приоткрыв дверь, но не заглядывая в комнату. — Я сказала, что вы ещё спите. Она очень удивилась. Если опять будет спрашивать, что ей передать?              — Что я скоро встану, — ответила Диана, нехотя приподнимаясь на локте. — А который сейчас час?              Коко промолчала, и вместо неё ответил Пьер, так же неохотно садясь на постели:              — Около девяти.              — В это время я уже обычно сижу в гостиной, ничего удивительного, что Ваноцца забеспокоилась. — Диана зевнула и потёрла глаза. После она виновато посмотрела на Пьера: — Будет очень большой наглостью с моей стороны просить тебя как-то незаметно спуститься вниз и сделать вид, что вчера вечером ты оставил меня на крыльце и ушёл домой?              — Да нет, — повёл плечом Пьер. — Это было вполне ожидаемо с учётом ситуации. Актёрским талантом, конечно, не обладаю, но очень постараюсь сделать вид, что между нами всё по-прежнему. Не могу, впрочем, найти в себе силы солгать, что мне это будет приятно.              Диана вместо ответа крепко обняла его за шею, уткнувшись носом в плечо. Пьер на секунду замер, прежде чем прижать её к себе.              — Что-то не так? — спросила Диана, смущённо отстраняясь, но он снова прижал её к себе и она с облегчением вздохнула, устраивая голову на его плече.              Он недолго помолчал, явно с трудом подбирая слова, прежде чем, наконец, ответить:              — Скажем так, я не привык к нежности, — он помедлил, осторожно уточнив, — вне постели, я имею ввиду. Ночью... всё иначе, как правило. Ночью внимания... ожидаешь, это... ну, как сказать... часть взаимодействия...              Пьеру было явно неловко говорить об этом, и Диана предпочла освободить его от этой необходимости, впрочем, всё ещё не до конца понимая, что он имел ввиду.              — Я думаю, нам пора собираться, — осторожно заметила она, не уверенная, как будут восприняты её слова.              Пьер кивнул, поднимаясь с постели. Диана успела ещё раз окинуть восхищённым взглядом широкие плечи и словно литые мышцы до того, как он надел нижнюю рубашку.              — Я не слишком хорошо говорю о чувствах и всём, что с ним связано, — признался он, быстро одеваясь. — Пытаться выразить словами то, что происходит ночью, тоже довольно... неловко. Наверняка ты не поняла, что именно я пытался сказать.              Диана честно покачала головой, не видя смысла обманывать, и Пьер тяжело вздохнул.              — Хочешь попробовать объяснить ещё раз? — предложила она.              Он снова вздохнул, собирая волосы.              — Это сложно выразить словами. Скажем так, когда внимание для окружающих — способ что-то от тебя получить, когда кто-то вдруг делает это просто из симпатии, ты... теряешься.              — Тебе это неприятно? Прикосновения, — нахмурилась Диана, пытаясь понять, что его слова могли бы означать.              Пьер устало улыбнулся, накидывая жилет на плечи.              — С точностью до наоборот. Мне очень нравятся поцелуи, объятия, всё в таком же роде, только меня таким обычно не балуют: большинство женщин почему-то уверены, что все до единого мужчины такое лишь терпят, но не любят. Даже если эти женщины — твои мать и сёстры. — Он вдруг одёрнул себя. — Ерунда это всё, не бери в голову. Поступай, как удобно, я привыкну. — Пьер застегнул жилет. — Я спущусь по чёрной лестнице, забегу домой, узнаю, как там Мими и Нини, и не появлялась ли Дениза, заодно сменю рубашку. Может, пойду поплаваю, если вода не слишком холодная.              — Научишь плавать и меня? — неожиданно сама для себя попросила Диана.              Пьер, со свойственной ему выдержкой, выразил своё удивление лишь едва приподняв брови.              — Я мог бы, конечно, хотя это крайне... неожиданное желание для женщины. Навык, гипотетически, полезный, не спорю, но практически...              — Практически? — напомнила о себе Диана, когда молчание затянулось.              — Практически — едва ли он чем-то поможет. Женщины носят длинные платья, жёсткие корсеты. Ты не продержишься на воде долго, они быстрее затянут тебя на дно, чем ты доплывёшь до берега.              — Но дольше, чем если бы совсем не умела?              — Возможно, — осторожно ответил Пьер, всё ещё колеблясь. — Но плавание для женщины... не знаю, сродни желанию мужчины освоить навыки вышивки: возможно, конечно, но слишком... прогрессивно.              — То есть, твой ответ «нет»? — Диана, кажется, была немного огорчена, пусть желание научиться плавать и было импульсивным и сиюминутным.              — Я этого не говорил, — наконец, ответил Пьер. — Научу, если ты уверена, что это сейчас тебе нужно, и не передумаешь до завтра. А сегодня я напишу Феликсу, спрошу, что можно придумать с платьем, если вдруг эти навыки, не дай Бог, когда-то понадобятся. Есть же среди ищеек женщины, по логике, их тренируют точно так же, как и мужчин. Может, он сможет что-то узнать.              — Спасибо, — улыбнулась Диана, сама не находя ответа, почему его согласие было для неё так важно. — Ты скоро вернёшься?              — К обеду, если ничего не случится. А то что-то у меня есть подозрение, что донна Дженевра после выходки моей сестры настоятельно попросит как можно скорее поискать себе новое жильё. Понятия не имею, насколько это меня задержит. Если что, я пришлю кого-то с запиской.              — Буду ждать тебя, — улыбнулась Диана, вставая, чтобы обнять Пьера до того, как он уйдёт.              Он прижал её к себе, оставив на волосах обжигающе горячий поцелуй, прежде чем снова пообещать вернуться как можно скорее и скрыться за дверью. В комнату проскользнула Коко, держа в руках халат и чистую сорочку. Пока Диана переодевала рубашку, та смущённым шепотом спросила:              — Ну... как?..              — М? — Диана не сразу поняла, чего от неё хотели, а после так же смущённо ответила, кажется, даже краснея: — Довольно... увлекательно.              — Лучше, чем с графом? — одними губами спросила Коко, заставляя её покраснеть ещё гуще.              — Само собой. — Она с трудом смогла заставить себя сказать хоть что-то и поскорее запахнулась в халат.              Коко протянула понимающее «о...» и принялась сосредоточенно заправлять постель, старательно подражая тому, как её застилала Ваноцца. Диана с интересом смотрела за тем, как Коко симметрично раскладывает подушки, должно быть, тщательно вспоминая, как те лежали вчера. В тишине она чувствовала себя ещё более неловко.              «Уж лучше бы она снова спросила что-то», — подумала Диана, чувствуя неясный, но сжигающий стыд за прошлую ночь, особенно за то, что произошедшее между ними с Пьером ей понравилось.              Но Коко молчала, и ничто не отвлекало её от мыслей. От них она, едва одевшись, постаралась спрятаться за тремя так и не отвеченными письмами. Первое, больше похожее на записку, было от Марианны:              «Дорогая мадам!              Вы просили моего брата узнать о кузине Флориана де Монморанси, мадам дю Бек. Он поручил это дело мне, как человеку, чаще всего бывающему в столице. Уже года три Анна носит фамилию де Коллиньи, живёт загородом и, помимо собственных детей, воспитывает сына дальней родни. Затрудняюсь сказать, кем именно ей приходится несчастный ребёнок (он унаследовал семейную болезнь крови, которой сыновья Анны, к счастью, избежали). Кажется, это сын её троюродной сестры, но утверждать не берусь. Она ведёт крайне замкнутый образ жизни и не часто появляется в свете или приглашает кого-то в гости. Не уверенна, последует ли ответ на ваше письмо, насколько мне известно, о монастыре святой Агнессы Римской у неё остались крайне неприятные воспоминания.              P.S. Пока писала, вспомнила, что Анна часто приглашает к себе некую мадемуазель по имени Дезире, чью фамилию мне выяснить не удалось, и очень старается устроить ей удачное будущее. Ходят слухи, что девочка — внебрачный ребенок ныне покойной мадемуазель де Моранж, подруги Анны по монастырю. Вы едва ли помните эту девушку, итальянская лихорадка унесла её, если я не ошиблась в подсчётах, в первый год вашей учёбы.              Всегда к вашим услугам,              М. Ш.»              «О, я прекрасно помню мадемуазель де Моранж. Как же забыть бедную Дезире? Болезнь... вот как, значит, объяснили её смерть обществу».              Диана ещё долго смотрела на завитки на буквах «с» и «т» — так на её памяти эти буквы писала только Марианна, да и вообще её почерк был каким-то...              «Жизнерадостным, — с трудом подобрала правильное слово Диана, рассматривая плавные закруглённые линии и местами слегка приподнятые буквы. — Красиво. Мой почерк... никакой. Невыразительный, как, впрочем, и я сама».              Диана долго колебалась, стоит ли писать Марианне, по какой причине умерла Дезире на самом деле, и всё же решила ограничиться в ответной записке лишь констатацией факта, что они были знакомы, она её помнит, но не знала, что у той родилась дочь.              «И это полная правда: нам никогда не говорили, какого пола был ребёнок и какова его дальнейшая судьба».              Следующая записка была от Элиз. Прямой ровный почерк с небольшими засечками неуловимо напомнил Диане чей-то ещё, но она при всём старании не могла вспомнить, чей именно. Элиз была крайне лаконична. Она сообщала, что Аньес родила сына. Божьей милостью мальчик здоров и был крещён именем Габриэль. Больше ни о чём в записке не говорилось, и Диана не могла отделаться от ощущения, что от неё что-то скрывают.              «Странно, что здесь нет ни слова об Аньес. — Диана наконец поняла, что показалось ей таким странным. — О матери обычно пишут хотя бы пару строк, что всё прошло благополучно, либо напротив, что роды были тяжёлыми, но, Божьей милостью, и мать и ребёнок в порядке. Раз с мальчиком всё хорошо, выходит, что-то случилось с Аньес, о чём мне не хотят говорить. Жива ли она вообще? Боже, о чём я думаю? Конечно, жива. Может, Элиз просто никогда не писала и не получала такие записки? Да нет, у Люси есть дети, наверняка об их рождении её извещали. С другой стороны, она вполне могла приезжать к ней и даже присутствовать при родах. Насколько я знаю, договориться о присутствии матери возможно. Впрочем, Мари я бы видеть не хотела. К слову, о ней. — Диана взяла следующее письмо, взглянув на резкие угловатые буквы. — Её почерк на конверте. И какой-то он... нервный. Что у неё случилось?»              Ответ на этот вопрос Диана получила очень быстро.              «Моя дорогая!              Искренне надеюсь, вы благополучно добрались до места, куда бы вы ни уехали. По понятным причинам не задаю вам вопросов о месте вашего пребывания и оставляю письмо на ближайшем постоялом дворе, как и просил некий господин, оставивший мне послание на конверте. Надеюсь, оно найдёт вас с Надин в добром здравии.              Что касается выходок вашего мужа — о них мне давно известно, но, к несчастью, я была бессильна повлиять на решение вашего отца об этом браке. Антуан никогда не прислушивался к моему мнению. Я предлагала ему уговорить графа устроить ваш брак с Мишелем, это, говоря откровенно, было бы лучшим исходом событий для всех. Но ваш муж жаден, а мой — глуп. Что касается смерти Мишеля, я вынуждена признать, что тоже нахожу её обстоятельства крайне подозрительными, но, боюсь, время уже уничтожило все свидетельства причастности вашего мужа к случившемуся. К тому времени, как вы вернётесь в город, доказать что-либо будет, увы, невозможно, и тем не менее, я надеюсь на ваше скорейшее возвращение.              Дела в моём собственном доме, должна признать, обстоят не многим лучше. Если раньше своими выходками мою душу терзал только ваш отец, то теперь к нему присоединился Филипп. Как вам, возможно, уже известно, его недавно обручили с мадемуазель де Бессет и, не успела я порадоваться тому, что наконец-то ваш брат остепенится и перестанет волочиться за каждой юбкой, как добрые люди мне сообщили, что и он, и ваш отец, и ваш муж захаживают к даме, чья репутация весьма... однозначна. Что касается Антуана, я давно знаю, что он не брезгует такого рода связями (между нами, это одна из причин, почему я выставила его из своей спальни после рождения Эльо), но такая выходка от Филиппа меня крайне неприятно удивила: я считала, что он умнее вашего отца.              Но я бы сейчас не кипела от гнева настолько сильно, если бы, попытавшись разобраться в происходящем, не узнала от вашего брата, что эту даму отец купил для него у мадам Ноно, чтобы тот «не нёс заразу домой после свадьбы». Вашему отцу очень повезло, что в этот момент он был достаточно далеко, чтобы я могла оторвать ему голову. Сколько сил я потратила на то, чтобы подружиться с мадам де Бессет и через неё внушить её мужу мысль, что несмотря на происхождение Филиппа, он неплохая партия для их дочери — не передать словами. В их семье шестеро девочек и, поверьте, в таком отчаянном положении люди обычно готовы отдать их за кого угодно, лишь бы сбыть с рук, но слухи о выходках Филиппа уже поползли по стране. И вот сейчас эти двое решили поставить крест на всех моих усилиях. Вы представляете, какие возможности для Филиппа открывает этот брак, и какие последствия несёт скандал, который непременно грянет, как только эта история выплывет наружу.              Но и это ещё не всё, так как не только род занятий, но и происхождение этой женщины весьма сомнительно. Думаю, если я назову её имя — «Эва» — необходимость в дальнейших объяснениях пропадёт. И я бы не хотела показаться жестокой, в конце концов, нет вины этой особы в том, в какой семье она родилась, и мне сложно осуждать её за желание красивой жизни, пусть и в роли содержанки (графство Конте-Вессон — не слишком богатая провинция, будем откровенны), но я никак не могу понять, чем эта, наиболее сомнительная из всех сомнительных женщин города, могла им приглянуться. Говорят, она далеко не красавица.              Разрываюсь между желанием закрыть на всё глаза и поехать к этой даме, чтобы взглянуть на неё. Боюсь только, моё терпение лопнет, и я выскажу ей за всех «лилий», с которыми гулял ваш отец за все годы нашего брака, что по отношению к ней, откровенно говоря, было бы несправедливым. Наверное, мне стоит попробовать поговорить с вашим отцом и внушить ему идею о катастрофичности последствий огласки. Может быть, это сработает. Вода, как известно, камень точит. Впрочем, было бы что точить, в голове у вашего отца даже не камень, а какой-нибудь аспик...              Расскажите в ответном письме, как вы добрались? Как Надин? Вы уже нашли врача на новом месте? Если не ошибаюсь в подсчётах, вы сейчас примерно на середине срока.              С нетерпением жду ответа,              Ваша Мари, увы, уже пятнадцать лет, де Лален».              «Кажется, отец и Филипп нашли предел её терпению», — с сочувствием подумала Диана, принимаясь за ответное письмо, старательно подбирая слова, чтобы не дать мачехе догадаться, что о существовании Эвы ей известно давно.              «А мы с Пьером всё гадали, с чего вдруг отец решил выкупить её. Оказалось, всё куда проще: чтобы Мари не узнала, что не только у Филиппа с ней... роман».              После получаса стараний у неё вышло следующее:              «Дорогая Мари!              Я была несказанно рада получить от вас весточку. Мы с детьми, вашими молитвами, в добром здравии. Всё, что я могу сказать о том, где мы сейчас находимся — это тёплый город у моря, разумеется, более точного описания я не могу вам дать, чтобы никто не смог найти меня, если письмо вдруг будет перехвачено.              Ваше известие о «подарке» отца произвело на меня чрезвычайно глубокое впечатление. Мне и в голову не приходило, что он может быть так беспечен»...              «Приходило, ещё как приходило», — вздохнула Диана, перечитывая получившееся дальше.              «Разумеется, я представляю, сколько усилий вы приложили, чтобы устроить брак Филиппа с мадемуазель де Бессет. Надеюсь, существование мадемуазель Эвы и их знакомство с ней мой брат будет в будущем скрывать более тщательно».              «А строчку о том, что её навещает ещё и мой отец я лучше оставлю без внимания».              «Пусть этот разговор и преждевременен, но я не знаю, когда получу от вас следующее письмо, чтобы в ответном затронуть этот вопрос. Как вы совершенно верно заметили, в начале августа я рожу ребенка. Моё здоровье никогда не отличалось крепкостью, и пусть конкретных поводов для беспокойства нет, я должна подготовиться к тому, что, возможно, не переживу родов. Я прошу вас взять на себя заботу о воспитании моих детей. Не беспокойтесь о деньгах, я смогла удачно продать украшения, доставшиеся в наследство от бабушки».              Диана на секунду отложила письмо, с сожалением вспоминая большой крест и серьги матери.              «Как бы я хотела их вернуть!»              Она продолжила чтение:              «Я, разумеется, не могу знать, кто родится, но отчего-то мне кажется, что это будет сын. Убедить графа позволить его забрать будет чрезвычайно трудно, пожалуй, даже невозможно, и всё же я умоляю вас постараться. Я не хочу, чтобы этот преступник растил моих детей. Впрочем, за Птичку бороться он не станет. Конечно, я надеюсь на то, что всё кончится благополучно, но должна предупредить, что если со мной что-то случится, детей привезёт мой близкий друг, которому я доверяю, как самой себе.              Ещё раз простите, что вынуждена касаться этой неприятной темы. Буду рада любым новостям из дома. Как дела у Анжелики? Вы не упоминали её в вашем письме.              Ваша Д. Л.»              «Пусть сама думает, «Л» это «Луиза» или «де Лален». Подписываться «де Вержи» мне не хочется, хотя, разумеется, следовало бы».              Покрутив недолго в руках перо, она принялась за письмо для Наны, чувствуя дрожь в пальцах от одной мысли, что спустя так много лет она наконец получила возможность с ней связаться.              «Дорогая Анна!              Надеюсь, во имя нашей старой дружбы вы простите мне столь вольное обращение. Боюсь, я не в силах обратиться к вам «мадам де Коллиньи». Прежде всего я бы хотела просить прощения за вынужденное многолетнее молчание. В монастыре вся переписка читалась, и после смерти несчастной Дезире нам было строжайше запрещено писать кому-то кроме самых близких родственников. Мой муж тоже всегда ограничивал моё общение, и я не имела возможности узнать, где вас найти, но, клянусь, я ни на день не забывала о вас.              От моей хорошей знакомой я узнала о том, что у Дезире родилась дочь, и в её судьбе вы принимаете живейшее участие. Если это возможно, расскажите о ней что-то. Похожа ли она на мать? Где она воспитывалась все эти годы? Мне так же стало известно, что вы взяли на воспитание сына родственников, который унаследовал болезнь вашего деда, и не могу не восхититься благородством вашего поступка. Надеюсь, ваши сыновья, этой участи избежали.              Если сочтёте нужным ответить, я бы хотела узнать, как прошли эти пятнадцать лет для вас. Мне же рассказать особенно нечего. После вашего отъезда мы сдружились с Бланш, но и её со дня своей свадьбы я не видела. Мой брак я едва ли могу назвать удачным, впрочем, не осмелюсь жаловаться, у кого-то наверняка бывает и хуже.              Искренне преданная вам,              Диана, некогда мадемуазель де Лален».              — Донна, ну куда вы пропали? — В комнату заглянула Ваноцца. — Завтрак остыл давно, уж скоро обедать пора.              — Простите, Ваноцца, мне нужно было ответить на письма. Я скоро спущусь.              — Вас, кстати, дон Пьер спрашивает. Я сказала ему подождать в гостиной, но могу передать, чтобы поднялся.              — Я спущусь, — тут же ответила Диана, чувствуя неожиданное смущение и приятный трепет в груди при мысли о Пьере.