Графиня де Вержи

      К дому они шли в тягостном молчании. Как ни старалась Диана завести разговор, снедаемая чувством вины, Пьер отвечал односложно, с каждым шагом всё больше сутулясь и белея. Она окликнула его по имени.              — Вам плохо? — спросила Диана, коротко касаясь плеча, чтобы привлечь внимание.              — Немного болит голова. Пустяки. Пройдёт. — Пьер поцеловал её руку. Его пальцы снова были ледяными.              Она не узнавала ни голос, ни взгляд, — пустой, как у куклы, — и не понимала, почему именно сейчас до дрожи боится за него.              — Доброй ночи, — сказал он, когда они поднялись на крыльцо.              — Оставайтесь. Время позднее, вам нездоровится. Куда вы пойдёте?              — Собирался домой. — Пьер вымученно улыбнулся.              — Я вас не отпущу. Вы же не хотите, чтобы я сошла с ума от страха?              — Если это вас успокоит, я готов ненадолго задержаться, — поколебавшись, согласился Пьер, следом за ней входя в дом.              В гостиной всё ещё горели пара свечей. Должно быть, Ваноцца, уходя, забыла их потушить. От них Диана зажгла оставшиеся в канделябре, пояснив:              — Не люблю темноту. А ты? — Она сама не знала, почему перейти на «ты» показалось ей хорошей мыслью.              — Когда как.              Они помолчали. Сев рядом, Диана сказала, с трудом найдя в себе смелость посмотреть ему в глаза:              — Прости меня. Я не должна была так говорить. Сама не понимаю, зачем я это сделала.              Пьер горько усмехнулся.              — Что ж, темнота заставляет людей быть откровенными. Мы оба это заметили.              — Могу я как-то загладить свою вину? Мне жаль, что я обидела тебя.              Он недолго помолчал, прежде чем ответить:              — Могу я просить о поцелуе, если у меня есть хотя бы один шанс из тысячи, что однажды ты ответишь на мои чувства? Я так устал теряться в догадках…              Диана без колебаний поцеловала его со всей нежностью, которая только была в ней. Пьер ответил пылко, вложив в поцелуй всю страсть, на которую был способен. К собственному удивлению Диана обнаружила, что ей до мурашек нравится целоваться с ним до тех пор, пока хватало дыхания, нравилось чувствовать в волосах его пальцы, самой касаться гладко выбритого подбородка. От заплясавших перед глазами искр в комнате неожиданно стало светло, как днем.              Она даже слегка огорчилась, когда Пьер отстранился.              — Что ж, это весьма… обнадёживает, — сказал он, прокашлявшись.              Диана сама испугалась мысли, озарившей разум вспышкой молнии в следующую минуту. И всё же, странное чувство, будто она выпила целый кубок вина, подтолкнуло её опустить руки на его жилет и начать расстёгивать пуговицы.              «В конце концов, некоторые люди заслуживают жертв. Если Лора по своей воле оставалась с Ксавье, может, действительно что-то в этом есть? Может, граф просто не старался?»              Пьер мягко поймал её пальцы, взглянув скорее с непониманием, чем с удивлением.              — И как я должен это истолковать?              — Как то, что я хочу загладить вину.              — Так себе повод.              Он застегнул пуговицу, но Диана снова расстегнула её и несколько следующих:              — Мне этого достаточно.              — Мне — нет. Так будет не честно.              — А если мне любопытно попробовать? С тобой.              Говорить это было неловко, и всё же руки, расстегнув жилетку, сами потянулись к верхним пуговицам рубашки. Диана отчего-то не хотела их останавливать, наслаждаясь той свободой, которую вдруг получила.              «Я могу передумать так же быстро, как затеяла это», — подумала она, и от этого в комнате стало жарко, будто кто-то разжёг камин.              — Уже лучше, — наконец, отозвался Пьер.              «Этот грех мне точно не простят. Ну и пусть».              Под пальцами вскоре оказалась тонкая нательная сорочка, горячая от жара тела.              — Не здесь. — Пьер с явным трудом остановил её руку. — Наверху.              Взяв канделябр, они тихо, боясь быть увиденными, поднялись в гостевую, где всё ещё была застелена постель. Свечи тут же были поставлены на камин, жилетка брошена на стол у окна, а дверь — плотно закрыта. Пьер, забыв про застёжки на рукавах, попытался стащить через голову не до конца расстёгнутую рубашку, но у него не вышло.              — Давай я? — предложила Диана, протягивая руку, чтобы самой расстегнуть манжет, и подняла глаза на Пьера.              Он кивнул, глядя на неё так, как никто никогда не смотрел. Она едва ли могла найти этому название.              Диана не торопилась, вначале убеждаясь, что его ладони уже не такие холодные, как раньше, после стараясь найти петельку в полутьме комнаты, а через минуту — неспешно подворачивая кипенно-белую ткань, привыкая к ощущению чужой кожи под пальцами. Так же медленно она расстёгивала оставшиеся пуговицы на рубашке, чувствуя, как колотится сердце Пьера. Он судорожно вздохнул, на секунду прикрыв глаза, этим напугав её.              — Что такое? Снова плохо? — встревоженно спросила Диана.              — Как раз наоборот. Очень хорошо.              Она смущенно улыбнулась, почувствовав, как заливается краской.              Диана сняла с него рубашку, а следом липнувшую к телу сорочку. Она не могла не отметить, что Пьер от природы был хорошо сложен, но месяцы тяжёлых тренировок помогли выточить, словно из мрамора, мускулы, сделав тело похожим на античные статуи, которые Диана когда-то видела в доме тётки. Соблазн провести пальцами вниз от широких плеч по груди, вздымавшейся рвано, точно от недостатка воздуха, к мышцам живота оказался слишком велик, чтобы сопротивляться ему.              Должно быть она случайно опустила руку слишком низко, потому что Пьер неожиданно вздрогнул всем телом, вновь ловя её пальцы. Испугавшись, что причинила боль, Диана поспешила притянуть его к себе, целая, запустив пальцы в волосы.              Пьер неожиданно коснулся губами её шеи, заставив кожу покрыться мурашками. Она едва ли понимала, для чего он это делал, но не сомневалась в том, что ей это нравилось.              — Подожди, я развяжу платье, — сказал он, отстраняясь, когда всю её шею жгло от дыхания и поцелуев.              Его пальцы на удивление легко справились со шнуровкой. Раздевал её Пьер с большой осторожностью, целуя через ткань сорочки куда удавалось дотянуться. Платье вскоре стекло на пол бесформенной лужей и Диана не помнила, кто именно поднял его и положил на стол.              Руки Пьера скользнули по её бёдрам вверх, комкая и задирая рубашку, явно пытаясь снять. Диана заколебалась, стоит ли показывать себя такой, нескладной, с выпирающим из-за худобы животом, но так и не решилась.              — Оставь рубашку, — попросила она, опуская пальцы на пряжку, скорее украшавшую его штаны, чем удерживавшую их.              Пьер опять поймал её пальцы, не позволяя продолжить.              — Дай мне ещё пару минут, чтобы лучше это запомнить.              Диана не возражала. Она сама наслаждалась горячими поцелуями, длившимися так долго, как хватало дыхания и даже осмелилась сама прикоснуться губами к его шее и ключицам, пытаясь понять, что Пьеру в этом так нравилось. Его судорожные вздохи и пальцы, в такие моменты снова и снова стискивавшие её бедро, заставляли Диану краснеть до кончиков ушей.              Один из её неуверенных поцелуев случайно пришёлся в ямку между ключиц. Ей показалось, Пьер забыл, как дышать. Это казалось ей каким-то иррациональным, — можно подумать, за столько лет брака она не выяснила, где именно находится у мужчин единственное место удовольствия, — и в то же время настолько очаровательным, что она не смогла отказать себе в маленькой радости повторить это.              Штаны всё же были сняты, перед тем как Пьер рухнул в широкое кресло и помог ей устроиться у него на бёдрах, опираясь коленями о сиденье. Диана, изучая, трогала разгорячённое тело, в тайне наслаждаясь тем, как он запрокидывал голову и кусал губы, иногда даже сжимая рёбра, если её пальцы задевали особенно чувствительные места.              Диану приятно волновала мысль, что она была сейчас с красивым молодым мужчиной, который сгорает от страсти к ней, при этом находя в себе силы не быть слишком настойчивым.              После очередного судорожного вдоха, она, решив, что свою часть удовольствия уже получила, попыталась подняться. Пьер удивлённо взглянул на неё.              — Неудобно?              Она покачала головой. Напротив. И это придавало происходящему ещё большую остроту.              — А… ну… постель?              — Не обязательно.              — А так можно?              — Можно.              Пьер помог ей, придерживая за рёбра. Диана не сразу поняла, что именно старательно ищет, прислушиваясь к себе. Ей не было больно. Быть с ним оказалось даже приятно. Она была медленной, возможно даже слишком, но Диана так боялась поспешить и нарушить эту хрупкую гармонию между ними, что не решилась что-либо менять.              Пьер не торопил, но в неясном свете луны она видела, как раскраснелось его лицо, как кровоточит прокушенная губа, чувствовала пальцами, как он в очередной раз пропускает вдох. Заставлять его ждать ещё дольше она не могла.              Подтолкнуть его за грань оказалось не трудно. Ей было достаточно притянуть Пьера к себе для поцелуя, чтобы он сгреб её в охапку, утыкаясь лбом в плечо, и замер, стараясь выровнять дыхание.              Теперь Диана ещё больше стыдилась сказанного этим вечером.              «Такой мужчина определённо не может раздражать».              Пьер обессиленно откинулся на спинку кресла и, точным скупым движением, усадил её рядом с собой. Для двоих места на нём оказалось маловато, и все же Диана, поёрзав, смогла устроиться поудобнее.              — Болит? — с сочувствием спросила она, осторожно касаясь корочки запекшейся крови.              — Да пустяки, почти зажило. — Он тоже потрогал губу. — Оно того стоило в любом случае. Нужно быть полным недоумком, чтобы не ценить такую женщину. Это я о графе.              Диана, смущенно улыбнувшись, уткнулась лбом в его плечо, снова почувствовав, что краснеет. Пьер приобнял её и оставил поцелуй на растрёпанных волосах. Ощущение его горячих рук на спине оказалось для Дианы неожиданно успокаивающим.              Она прижалась к нему плотнее, чувствуя, что мёрзнет от холодного ночного воздуха. Пальцы Пьера перебирали выбившиеся пряди, и такое простое действие отчего-то казалось Диане едва ли не более смущающим, чем всё, что было между ними до этого.              Пьер вдруг зевнул и устало потёр глаза.              — Устал?              Диана приподняла голову, готовясь встать и пойти к себе.              — Спать хочется безумно, — признался он, снова потирая глаза.              — Так ложись.              — Чтобы утром всё оказалось, — не скрою, захватывающим, — сном?              Она покраснела, встряхнув головой и закрыв лицо руками. Из причёски выпали несколько шпилек, и по спине рассыпались тяжёлые длинные волосы.              — Не хочу об этом больше ничего слышать, — смущённо пробормотала она, — иначе сгорю со стыда.              — Просыпаться действительно не хотелось бы, но больше - ни слова, — легко пообещал Пьер, улыбнувшись.              — Ты не спишь, — вздохнула Диана, отнимая руки от лица.              «Хоть я и сама в это не до конца верю, но…»              — А сон мне тоже показался весьма… запоминающимся, — добавила она, краснея до корней волос. — Я… не знала, что так… можно.              — Воображение человечества в любовных вопросах вообще практически безгранично, — отозвался Пьер, убирая упавшие ей на лицо пряди.              — Я… не знала, что это бывает... неплохо.              И Диана снова залилась краской.              — От мужчины зависит.              Они помолчали.              — Я, наверное, измучила тебя за эти месяцы, — вздохнула она, отстраняясь, чтобы посмотреть ему в глаза.              Пьер покачал головой, серьёзно ответив:              — Ничего подобного. Это было, пожалуй, лучшее время с тех пор, как родился Франциск. Не всегда было легко, не спорю, но я хотя бы чувствовал себя живым.              — И изматывал себя тренировками.              Пьер, виновато улыбнувшись, пожал плечами.              — Других способов выкинуть из головы мысль о любимой женщине мне не известно. В конце концов, я люблю тренировки, мне не в тягость, а в школьные годы приходилось заниматься больше и усерднее раза в два.              Диана притянула его к себе и обняла так крепко, будто иначе он мог вдруг исчезнуть.              — Пообещай, что не будешь забывать о мере. Я боюсь, иначе с тобой может случиться что-то плохое. Эти постоянные мигрени меня пугают до дрожи.              — Сомневаюсь, что дело в тренировках, но, если тебе так будет спокойнее, то я обещаю относиться к ним разумно. — Он оставил поцелуй на её виске.              Диана не знала, сколько они просидели в тишине, смотря сквозь пляшущее пламя свечей, и лишь усилием воли смогла заставить себя выбраться из объятий, в которых начинала дремать. Пьер, удивлённо посмотрев на нее, потёр уголки глаз и снова зевнул.              — Что-то случилось?              — Пора ложиться спать. Ты устал, да и я тоже.              — Давно стоило бы, на самом деле, — неохотно согласился Пьер. — Но мне так не хочется в «завтра», где мы на людях ещё пару лет будем изображать добрых друзей. Если, конечно, ты не захочешь всё это забыть и мне не придётся играть роль друга и наедине.              — Не захочу, — покачала головой Диана. Помолчав, она спросила: — Можно остаться у тебя?              — Буду только рад.              Выходить в холодный коридор из жаркой комнаты в одних чулках, — туфли в темноте она так и не нашла, — не хотелось, и всё же ей пришлось разбудить Коко с просьбой нагреть немного воды для них. Та окинула хозяйку таким взглядом, будто услышала, что на свете есть единороги, а дождь идет каплями вверх, но никаких вопросов не задала, за что Диана была ей очень признательна.              Ночевать с кем-то оказалось не тем же самым, что лежать в постели одной. Ей было по-особенному тепло от его горячего бока, к которому она прижималась. Рубашку Пьер так и не надел, предпочтя обойтись только панталонами и Диана, засыпая, поймала себя на мысли:              «Едва ли я когда-то пойму, что такой мужчина, восхитительный во всех отношениях, нашёл во мне, но не сомневаюсь, что в этом грехе я никогда не стану раскаиваться».