Your Phone Is Sufficiently Charged

[0%]

Учитывая все обстоятельства, Маринетт давно было пора домой. Но пойти домой значит признать, что сегодня вечер воскресенья; признать, что сегодня вечер воскресенья, значит признать, что завтра понедельник, а на такой смелый поступок готов далеко не каждый. Кроме того, пойти домой значит попрощаться с Лукой. Ситуация выходила глупой. Все уже давно ушли, почему Маринетт обязательно должна отличиться? Она и так достаточно провела времени на корабле, черпая вдохновение от сегодняшней репетиции и делая перерывы, чтобы отдохнуть от громкой музыки. Уйти должно быть несложно. Просто… Лука попросил ее остаться — такая просьба была вполне обычна: он проделывал этот трюк каждый раз, когда хотел побольше времени провести с Маринетт. И отказать ему было трудно. В любом случае Маринетт не против задержаться в его каюте, молчаливо рассматривая коллекцию медиаторов или вслушиваясь в одинокие аккорды, пока Лука старается подобрать мелодию чьего-то сердца. Чьего именно Маринетт, кажется, никогда не догадается; по крайней мере, точно не ее — звук слишком громкий, нервный и ритм совсем не соответствует ее настроению. Точнее темп. Лука говорил, как это правильно называется. Более того, Маринетт совсем не хочется уходить. — В такое позднее время? — спрашивает Лука. Маринетт отрывает взгляд от иллюминатора и не сразу понимает, что он перестал играть. От лучей закатного солнца его лицо кажется ещё более вытянутым. Маринетт слегка кивает и неопределенно пожимает плечами. В конце концов будут и другие репетиции. В следующий раз они больше времени проведут вдвоем. — Уверена, что тебя не нужно провожать? Опасно по вечерам гулять одной, — он, как всегда, добродушно улыбается и устрашающе шевелит пальцами, будто рассказывает жуткую историю. — Никогда не знаешь, кого акуматизируют следующим. Удивительно, как он может так шутить, сам ведь был акуматизирован только неделю назад. Хотя если он даже не помнит, что ей сказал, это не так уж и странно. А может, он все держит в себе. Маринетт отвечает слабой улыбкой. — Я позвоню папе и скажу, что уже иду. Чудом ей удается вытащить телефон из заднего кармана брюк. На экране мигает значок разрядившейся батареи. Нельзя даже СМС написать, не говоря уже о том, чтобы кому-нибудь позвонить. Судорожное похлопывание по бокам сумочки даёт понять, что зарядку Маринетт все же оставила дома. Действительно, Леди Удача. — Ой-ей, — тянет Лука, будто бы дразнит. — Кажется, у кого-то проблемы. Маринетт хмыкает и смотрит на его зарядное устройство, подключенное к розетке. — Я… ты не против, если я..? — Конечно нет, — он чуть отодвигается назад. — Мой дом — твой дом, Маринетт. Маринетт думает, что скоро он пожалеет о своих словах.

[4%]

Прошло уже пять минут, а телефон включается так медленно, будто бы пытается себя осознать. Не важно, как часто и с каким отчаяньем она проводит пальцем по экрану — на нее все равно глядит значок севшей батареи. Будто бы в наказание. Маринетт сказала Луке, что останется совсем ненадолго, что не хочет его беспокоить, но с такой скоростью зарядки можно просидеть до самой ночи. Подождите. До ночи? С Лукой? О нет. О нет, нет, нет. — Не торопись, — мягко говорит он и приглашающе похлопывает по дивану. Электрогитара лежит рядом; он берет ее и, любовно оглядывая каждый дюйм, ставит на подставку. — Ленто. Медленно. Так это называется в музыке. Маринетт со стоном опускается на диван и сжимает голову руками, ожидая, пока телефон снова подаст признаки жизни. — Пожалуйста, не произноси при мне итальянские слова. — Точно, — Лука тихо смеётся, но Маринетт его смех не раздражает. В отличие от Лилы. Хотя раздражает — это не то слово. Она совсем не удивится, если однажды обнаружится, что Лила воровка. — Она все ещё доставляет тебе неприятности? Маринетт не отвечает, только подпрыгивает, когда лежащий на бедре телефон, завибрировав, включается и просит ввести пароль. Слава Богу, сейчас она быстро отсюда сбежит. Пальцы быстро набирают сообщения двум самым важным людям: Алье и папе. — Понял, — говорит Лука. Он слишком проницателен для того, кто так мало говорит. Хотя, может, именно потому и проницателен. — Не буду спрашивать. Слишком поздно. Шлюзы уже открыты. Если Маринетт сильнее сожмет в руке телефон, то сломает его. В груди будто бы сворачивается плотный шарик, а нога непроизвольно начинает дёргаться. — Она… — М-м-м? — В смысле она… — Я понял. — Терпеть не могу… — Я понял, Маринетт, — Лука кладет руку ей на макушку, проводит ею вниз и легко сжимает плечо. Он совсем не старается заставить ее замолчать, но Маринетт откидывается на спинку дивана. — Давай не будем об этом. Его голос полон доброты, и она успокаивается. Теперь единственный слышимый звук — плеск воды о борт корабля, скрипы деревянных досок и приглушённый разговор Джулеки из соседней комнаты. — Прости, — едва слышно говорит Маринетт и чувствует себя совсем маленькой. Она больше чем уверена, что задержится ещё на пару часов. Телефон четыре раза вибрирует в ее руке. Маринетт даже не пытается посмотреть сообщения. — Не торопись, — снова говорит он. — Медленно. Он больше не говорит по-итальянски. Маринетт перестает раздражённо дергать ногой.

[17%]

Она даже немного рада, что фото Адриана больше не стоит на заставке телефона. Иначе, если бы кто-нибудь заметил, она бы не нашлась, что ответить, даже если все девочки-подростки влюбляются в фотомоделей. Фотографии Адриана со стен она убрала сразу же после того, как их показали по телевидению. Правда, через два дня повесила их снова. Маринетт ничего не могла с этим поделать. Еще… Она бы не знала, как объяснить это Луке. Даже если бы ей не пришлось бы ничего объяснять. Даже если бы можно было выдать за обычную звездную влюбленность. Что-то неуловимо меняется. Нет, не положение корабля на волнах — что-то между ними. И Маринетт не может сказать что именно. Интересно, какая у него заставка на телефоне? Минималистичный постер Джаггеда Стоуна? Фото гитары? Или, может, сестры? Видел ли он фотографии Адриана в ее комнате в тот день? — Должно быть, твои мечты много для тебя значат, — нарушает тишину Лука. Маринетт мгновенно напрягается, внутренне настораживаясь. — Что ты имеешь в виду? Он ничего не говорит, лишь кивает на телефон, когда тот зажигается от очередного сообщения Альи. Обои на ее телефоне розовые, как и большинство ее вещей, украшены множеством точек, рисунками ножниц, булавок, иголок и пуговиц всех размеров. Маринетт на всякий случай кладет телефон экраном вниз — отчасти потому, чтоб не продолжать разговор об обоях, частично потому, чтобы он не увидел новое сообщение Альи, которое неизбежно содержит имя «Адриан». Или хуже того — оно об Адриане. — Я думаю, это довольно интересно, — говорит он, и его слова совсем не похожи на пассивную атаку вроде «забавно, что ты…». Он на самом деле считает, что это интересно. Лука лениво крутит кольцо на указательном пальце; до недавнего времени Маринетт и подумать не могла, что черное кольцо может крутиться столько, сколько ему захочется. Он всегда так делает, если в его руках нет инструмента, нужно говорить словами, а не музыкой, и он боится, что скажет не то слово не в том месте. Хотя не то чтобы она очень хорошо его узнала — в их первую встречу Лука по-доброму посмеялся над ее оговоркой и быстро удалился. — Что именно? — Просто тот факт, что… — замолкает он. Кольцо крутится все быстрее и быстрее с каждым нервным движением большого пальца. — Когда ты что-то любишь. Маринетт, то полностью отдаешься этому чувству. Оно живо в тебе всегда и проявляется в самых незначительных деталях. Не думаю, что это плохо, — кольцо, прижатое большим пальцем, останавливается. — В мире, где много людей, способных тебе навредить, где в любую минуту может произойти что-то нехорошее, здорово, что у тебя есть нечто, которое, словно якорь, удерживает тебя на месте в плохую погоду. Маринетт замирает. Она слабо усмехается, потому что совершенно не знает, что ему ответить. — Ты ведь специально это сказал, да? Словно якорь. Лука смеется в ответ и клянется, что это была случайность. Но Маринетт замечает, что кольцо на его пальце крутится так же быстро, как колотится ее сердце.

[26%]

Лука всегда старается чем-нибудь занять руки. Сгибает и разгибает пальцы, внимательно изучая движения мышц и сухожилий. Не то чтобы там много чего было изучать — его длинные пальцы очень тонкие, и Маринетт совсем не наблюдает заворожено за каждым их движением. Именно потому он и играет на струнах. Струнах гитары. — Знаешь, у меня есть еще одна, — говорит он, и это еще раз подтверждает его умение выдергивать Маринетт из своих мыслей. Прежде чем она успевает что-нибудь сказать или спросить, Лука подходит к шкафу напротив и после недолгих поисков достает черный кожаный чехол. Он выглядит довольно старым, в некоторых местах немного потрескалась кожа; края плавно изогнуты, как песочные часы. Никаких ярких цветов, металлических заклепок и наклеек. Он один за другим расстегивает замки и, улыбаясь как старому другу, достает классическую гитару с корпусом из полированного дерева. Затем садится на кровать, прижимая к себе, устраивает корпус на колене и проводит пальцами по грифу, привыкая к новым ощущениям. Все это настолько личное, настолько интимное, что Маринетт, наверное, лучше не смотреть. Если бы она попыталась представить себя на месте гитары, то умерла бы. — Я не часто на ней играю, — говорит он. — Слишком предан электро. Но эта научила меня всему, что я знаю. — Они сильно отличаются? Лука улыбается, больше себе, чем Маринетт, но совсем не смеется над ней. Он никогда не смеется над тем, что она чего-то не знает, потому что сам часто попадает в подобные ситуации. — Смотри, — говорит он, и ее взгляд внимательно следит за каждым движением его руки, неотрывно наблюдает за тем, как он подкручивает колки, время от времени проверяя звучание струн, — у этой гриф шире. Видишь? Поэтому не хорошо, если у тебя маленькие руки. Тебе, Маринетт, не подойдет. Маринетт хмурится. — У меня не маленькие руки. — Шучу я, шучу… Потом, — продолжает Лука, и Маринетт без задней мысли придвигается ближе, — здесь другие струны. Нейлоновые, не стальные. Еще она легче. Я играю пальцами, а не медиатором, так что лак скорее стирается с ногтей. И звук… — он пожимает плечами. — Ну, ты, наверное, знаешь. — Я не узнаю, пока ты не сыграешь, — выпалила она. Было бы поэтично, если бы не было так глупо. Чтобы не выдать румянца на щеках, Маринетт отворачивается в другую сторону. — То есть… почему ты нечасто играешь на ней? Лука задумчиво мычит — даже это звучит музыкально, — и кончиками пальцев обводит резонаторное отверстие. — Наверное, потому, что она звучит для меня по-другому, — наконец заключает он. — Мне нравится электрогитара. Нравятся эмоции, которые она возбуждает. Понимаешь о чем я? Маринетт подтягивает колени к груди, утыкается в них подбородком и обводит Луку взглядом. Подвернутые рукава, голубые концы прядей, серьги в ушах, джинсы с дырками на коленях, крепкие и в то же время нежные руки. — Да, — бормочет она мечтательно, — понимаю.

[31%]

После нескольких упражнений для разогрева рук Лука наконец решается сказать: — Знаешь, я слышу цвета. Если бы Маринетт не была такой уставшей, то, наверное, от удивления свалилась бы с дивана. — Что? Нет. Это невозможно. — Ошибаешься, — игриво протестует он. — Возможно. — Неужели? И как тогда это называется? — Синестезия, — он отвечает сразу же, не колеблясь, и слова, музыкальные, легко слетают с его языка. — Это когда кто-то ощущает сразу два чувства. Например, зрение и вкус, звук и осязание. Или… или определенные числа, дни недели, месяца связанны с воспоминаниями о конкретном человеке. У меня все проще. Я играю музыку — слышу цвет, — Лука пожимает плечами и берет тихий аккорд. Для Маринетт в нем нет ничего особенного (за исключением того, что аккорд этот играет Лука). Звучит совершенно обычно. — Какого он цвета? — Золотого, — шепчет он, будто бы переносится вместе с музыкой в другое место, затем глушит пальцами струны. — Фа минор всегда золотой. Не для всех, конечно, но для меня. Не важно, какой аккорд Лука берет следующим, всегда он звучит ново, будто бы расцветает новыми полутонами. — Раньше я думал, что все слышат звуки так же, как и я. — И что случилось, когда ты узнал? Лука смеется, перекрывает пальцами струны, пристально смотрит на гитару, и оттого насколько он низко держит голову, Маринетт может увидеть тени, отбрасываемые его ресницами. — Сначала я подумал, что людям очень скучно слушать музыку. Они ведь не слышат, как один цвет плавно переходит в другой, не видят картины… — он качает головой. — Потом я понял: если мне повезло видеть цвета, то передать их другим с помощью музыки — лучшее, что я могу сделать. — Не думаю, что слушать музыку скучно, — шепчет Маринетт так тихо, что она совсем не удивилась бы, если бы он ее не услышал. Но короткая встреча взглядами дает понять обратное. — Так значит, у каждой тональности свой цвет? Даже у мажорной? В ответ Лука берет аккорд, затем другой, проходится по каждой тональности. Маринетт раньше не знала, как отличать мажор от минора, за исключением того, что один звучит «плохо», а другой «хорошо». Теперь знает, что один из них всегда звучит светло и не важно, как медленно ты играешь, а другой звучит зло и грустно и не важно, как старательно ты пытаешься скрыть это ритмом. Маринетт не очень хорошо отличает бемольные тональности от диезных, так что, когда Лука говорит что-то вроде «До мажор, фиолетовый» или «Си бемоль мажор, желтый, но светлее, чем ми мажор», приходится верить ему на слово. Каждый их разговор похож на этот. Она задает вопросы, а он на них отвечает. Где-то в середине объяснений Маринетт теряет нить разговора и запутывается в его словах, но Лука не сердится, лишь легко треплет ее по волосам. — Ты учишься. — Мне кажется, что каждый день я узнаю о тебе что-то новое, — выпаливает она и, Боже, ей стоит тысячу раз подумать, прежде чем начинать что-нибудь говорить. Даже если Лука только легко улыбается и заправляет ей за ухо выбившуюся прядь. — Это нас и объединяет, Маринетт, — мягко говорит он. — Так мы узнаем друг друга. Маринетт не уверена, на каких струнах он теперь играет: на струнах гитары или ее души.

[43%]

— О чем думаешь? — спрашивает Лука, и его вопрос вводит Маринетт в ступор, потому что, такие вопросы обычно задают друг другу влюбленные. К этому времени Маринетт перестает ежесекундно проверять телефон; отчасти потому, что Алья больше не пишет, отчасти потому, что несколько процентов назад Лука сказал, что от частой проверки телефон быстрее не зарядится. Еще потому, что из-за этого она выглядит так, будто бы поскорее хочет уйти. А чем больше Маринетт слушает, как он играет мелодии, которые тут же придумывает, тем меньше хочет уходить. — Почему ты думаешь, что я о чем-то думаю? — она, лежа на диване, открывает глаза и смотрит на него, и Луке достаточно лишь кивнуть на ее прижатую к груди руку, чтобы Маринетт поняла: обмануть его не получится. — Я ведь слышу мелодию твоего сердца, помнишь? Она чуть приподнимает бровь. — И цвета слышишь? Может, красный или розовый? Лука наклоняет голову набок, перестает играть, но все еще прижимает гитару к себе. Каждое его движение так изящно, решительно, полно беспокойства. — Маринетт, — нажимает он, и она думает, что если будет чаще слышать свое имя, сказанное таким тоном, то точно будет думать перед тем, как что-то говорить. — Я… — она не знает, сколько раз пыталась начать и закончить предложение, собраться с мыслями и в них же разобраться. — Ты разозлился. — Когда? — от того, как спокойно сказаны эти слова, у Маринетт что-то переворачивается внутри. Он действительно ее слушает, а не ждет, что она скажет то, о чем он уже успел подумать. Маринетт снова закрывает глаза, потому что не хочет видеть волнение на его лице. По крайней мере она думает, что так и будет. — В телестудии. Ты был зол, расстроен… Ты не должен был быть, — она резко выдыхает, боясь произнести это слово вслух, боясь признать, что это на самом деле случилось. — Не должен был быть акуматизирован. Маринетт совсем не нужно уметь слышать цвета или обладать способностью к синестезии, чтобы почувствовать холод отчуждения между ними. Тишина. Лука не двигается с места, даже не откладывает гитару. Только сжимает крепче, она уверена. Он долго молчит и наконец произносит: — Они украли твою работу. Взяли то, что может принадлежать одной тебе. — Они украли и твою работу. Взяли твою музыку. Маринетт переворачивается на живот и смотрит на хмурящегося Луку, который играет на воображаемых струнах. Наверное, так он пытается занять руки, если не играет на гитаре или не крутит кольцо на пальце. — Он угрожал тебе, — говорит он слишком спокойно. Холодно, тихо и почти напугано. — Я был бы в порядке, если бы он не причинил тебе боль. Если бы не грозился разрушить твои мечты. — Как, — останавливается она, — как тогда звучало твое сердце? Он замирает, будто бы переставая дышать. Забывая, как дышать. — Я… не знаю, — признается он. — Я еще не написал такую песню. Лука снова и снова повторяет, что музыкой ему общаться легче, чем словами, и, возможно, из-за недостатка знаний, Маринетт не может вспомнить ни одной тональности, которая бы передавала грусть в его взгляде, или то, с какой нежностью он проводит большим пальцем по ее щеке. — Не представляю, что бы я сделал, если бы кто-нибудь причинил тебе боль.

[55%]

Маринетт перестала следить за временем, все еще чувствуя прикосновение его руки. И она продолжает думать. Если он знает, то точно ей об этом скажет. Лука вернулся к подбору мелодии, которая бы отлично подошла для немого кино, к сцене о поездке на поезде с видом на реку. Для того, кто долго не играл на классической гитаре, он приспосабливается к ней довольно быстро. Маринетт думает, что, наверное, ему всегда нравилось звучание классической гитары. Что, наверное, ему стоит доставать ее из чехла почаще. Что, наверное, единственная причина, по которой она до сих пор прижимает руку к щеке, в том, что ей всегда хотелось почувствовать его прикосновение. Маринетт ждет, пока не затихнет последняя нота, и зовет его по имени: — Лука? Он пережимает пальцами гриф и поднимает взгляд — уже не такой грустный, как раньше, но все еще беспокойный. Иногда ей кажется, что Лука держит гитару как спасательный круг, за который можно зацепиться, а не как инструмент. Чтобы чувствовать успокаивающий вес на коленях, а не чтобы создавать музыку. И если раньше тишина была только между ними, то сейчас кажется, будто бы весь корабль затих и подслушивает их разговор. Ему совсем не нужно что-нибудь говорить. Те слова выжжены в ее памяти, и в его, может быть, тоже, поэтому их не нужно повторять. Но ей хочется, хочется услышать их снова. Чистая, как музыкальная нота. Искренняя, как мелодия. Вместо этого он отводит глаза. — Оглядываясь назад, я… мне, может быть, не стоило это говорить. Маринетт полностью замирает. — Но почему? — Потому что это было несправедливо с моей стороны, — впервые за все время он откладывает в сторону гитару и встает с дивана. Наклоняется разные стороны, потягивается, и Маринетт приходится отвести взгляд, чтобы не видеть полоску кожи между задравшейся футболкой и поясом джинсов (что, в общем-то, не совсем справедливо, но он выглядит настолько серьезным, что она даже боится об этом подумать). — Я не должен был навязывать тебе свои чувства, когда ты… когда я увидел… Маринетт подвигается ближе к краю и видит, как он пальцами сжимает край иллюминатора и закусывает губу. Она не может представить, о чем он думает. О нет, может — потому что точно помнит, как он смотрел на нее и что говорил тогда, несколько недель назад, когда они уходили с катка. Единственное, чего она не знает, как часто он об этом думает. Или думал все это время. Она чувствует себя виноватой. — Это мне нужно извиняться, — говорит Маринетт, крепко сжимая пальцами обивку дивана. Наконец он поворачивается, и вся грусть растворяется в полукруге улыбки. Точнее прячется. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Хочу, чтобы ты выбрала то, что делает тебя счастливой. Часть нее хочет подойти к нему, пересечь малое расстояние между ними и дотронуться до его запястья так же, как и тогда. Другая часть думает, что так будет только хуже. — Сложно, — бормочет она. — Я совсем не знаю, как сделать этот выбор. Его улыбка становится шире. — Ты поймешь. Как и всегда. — Но ты правда имел это в виду? Лука делает два шага вперед, достает из кармана телефон и показывает список контактов. Ее имя с обоих сторон выделено смайликами в виде нот. — Каждое слово.

[69%]

Может быть, она не знает именно потому, что слишком много думает. Но что еще ей остается делать? Она слишком много думает о встречах с Адрианом, на которых только и делает, что заикается, и столько же задается вопросом, почему от пребывания здесь становится так тепло внутри. Или почему Лука так не хочет, чтобы она уходила, хотя ей давно пора. У Луки Куффена слишком большое сердце, и Маринетт не знает, достойна ли она его. Примерно по середине их разговора, чувств и мыслей Лука снова берет гитару в руки. Он тихо играет нежные мелодии, будто бы боясь, что звуки заполнят все пространство вокруг. Рисует картины, которые Маринетт очень хочется увидеть. Его губы сжаты, пальцы танцуют на ладах, находя новые аккорды. Мелодия льется легко, непринужденно, затягивает и его, и ее. Маринетт сидит слишком близко и не может его не рассматривать. Лука так сосредоточен, сочиняя музыку, что совсем не замечает ее пристального взгляда. Если Маринетт тоже сосредоточится и начнет слушать музыку, то перестанет изводить себя мыслями. Но она так близко, что может видеть каждую нить ткани его джинсовой куртки, слышать, как в корпусе гитары зарождаются новые звуки, как они отзываются в его сердце, резонируют на нейлоновых струнах и поют ей, будто бы ожидая услышать ответную песню, но даже если Маринетт ничего не ответит, они будут счастливы сделать ей приятно. Будто бы надеются, что когда-нибудь Маринетт научится им отвечать. — Лука, — произносит она довольно тихо, чтобы обратить на себя внимания, но не настолько громко, чтобы прервать игру. Ей больше не хочется смотреть на него сверху вниз — хочется выдержать его прямой взгляд, ни на секунду не позволяя себе расслабиться. Даже если смотреть друг на друга они будут слишком долго. — Сыграешь что-нибудь для меня? Он чуть наклоняет голову и смотрит из-под полуопущенных ресниц так, словно готов пойти за ней хоть на край Земли. Смотрел ли он так на нее раньше? А она на Адриана? — Все, что ты захочешь. Маринетт учится. Если она проводит с ним достаточно времени, то учится… оставлять все как есть. Позволять событиям происходить случайно, не раздумывая ни о чем, кроме того, что происходит здесь и сейчас, кроме тонких запястий, нот, ладов, порожков и… — Сыграй что-нибудь голубое, — бормочет она и устраивает голову на его колене. Даже так Маринетт может видеть искру понимания в его глазах, даже когда он садится поудобнее и убирает с ее лица выбившиеся пряди. — Какого оттенка? Как небо или как река? — Как твои глаза, — не думая говорит Маринетт и забывает, как дышать. И когда она, укладываясь на диване, прикрывает глаза, то понимает, что он тоже не дышит. Лука начинает медленно и играет мелодию бурного водопада, почему-то напоминающую о ледовом катке, мерном плеске волн и словах, которые он ни за что не заберет назад.

[80%]

Лука играет и тогда, когда на другом конце дивана зажигается и вибрирует телефон. Он сосредоточен на мелодии, когда Маринетт открывает глаза, приходит в себя, не понимая, сон это или реальность. Ей кажется, что она попала туда, куда переносится он во время игры — может, самолет, или другое измерение, или где-то глубоко в самом себе. Единственное, в чем Маринетт уверена, что, не важно куда переносится он, она переносится вместе с ним. Здесь она не была с первого дня их встречи. Он все еще играет, даже когда Маринетт проверяет телефон и ее сердце проваливается куда-то вниз. Ваш телефон достаточно заряжен. Учитывая все обстоятельства, Маринетт может пойти домой. Что ж, именно этого ведь она и ждала, верно? Момента, когда наконец, можно будет пойти домой и перестать навязываться, перестать сомневаться в собственных мыслях и во всем, в чем она раньше была непоколебимо уверена. Все в ее руках, в прямом смысле. Ей нужно просто отключить телефон. Ей нужно просто… — Все в порядке? Музыка прекращается, а у Маринетт чуть не выпадает из рук телефон. Лука все так же прижимает к себе гитару и смотрит так спокойно, когда она поворачивается к нему, неловко прижимая телефон к груди. — О-о-о да, в порядке, хорошо, все хорошо, просто… — Маринетт слегка встряхивает телефон и чуть не кладет в карман, но вспоминает, что он все еще подключен к зарядке. — Думаю, заряда батареи достаточно и я могу вернуться домой. Так что… спасибо тебе. За то, что одолжил зарядку. Я просто… Она просто… Она крепко сжимает телефон и кладет его обратно на диван. Все еще подключен к розетке. Все еще заряжается. — Маринетт? — спрашивает Лука, но она снова подходит к кровати и, скрестив ноги, садится рядом, сталкиваясь с ним коленями. — Я хочу, чтобы ты сыграл мне еще кое-что, — тихо произносит она, словно боясь, что ее услышат. Сглотнув, Маринетт протягивает руку и касается струн гитары. Они не издают звука, да это и не нужно. Сейчас ей достаточно лишь касаться их, ощущать — это уже само по себе творчество. Можно было бы подвинуться ближе, но Маринетт уже так близко, что не может заставить бешено бьющееся сердце успокоиться и слышит только его глухие удары. Лука чуть наклоняет голову, пытаясь поймать ее взгляд. — Что? Ей требуется минута или две, чтобы сказать — чуть растягивая слова и с меньшей уверенностью, чем когда спрашивала про цвета. — Можешь сыграть меня? Лука хмурится, но не так, будто бы сердится. Просто не совсем понимает. — Ты сказал… — она сжимает и разжимает, сжимает и разжимает дрожащие руки и понимает, зачем ему нужно то самое кольцо. — Ты сказал, что я — песня, которая звучит в твоем сердце с тех пор, как мы встретились. Так что… Сыграй меня. Когда Маринетт поднимает глаза, то Лука смотрит так, словно он все это время думал о чувствах. Он несколько раз моргает, переводит дыхание, но не отворачивается. В тишине он чуть выпрямляется. Одна рука сильнее обхватывает гриф гитары, другая — заправляет назад ее волосы, касается щеки, проводя большим пальцем чуть ниже века. Маринетт тянется за прикосновением, но прежде чем успевает дотронуться до его запястья, его рука скользит вниз, ненадолго останавливаясь на шее, легко сжимает плечо. Спускается по руке, цепляясь кожаными браслетами за ткань пиджака, и переплетает их пальцы. Это прикосновение почти знакомо — как с выступления на катке. Но оно не было таким близким. Таким… личным. Он отнимает руку прежде, чем Маринетт успевает осознать прикосновение, не говоря уже о том, чтобы сжать его руку в ответ. — Я о… — начинает она, но тут же замолкает, смотря, как он прижимает к губам подушечки пальцев. А затем чувствует прикосновение пальцев к губам. — Это работа в процессе, — шепчет он, и Маринетт замолкает.

[98%]

Когда батарея показывает почти сто процентов, Маринетт отключает телефон и прощается с Лукой. Отправляет одно смс родителям, что она уже идет домой, другое Алье — чтобы сказать, во сколько будет дома. Она не рассказывает родителям ни о классической гитаре, или о повторяющейся в голове песне, или почему улыбается и так часто трогает губы. Только спрашивает после легкого ужина: — Вы знали, что некоторые люди слышат цвета? Они переглядываются, синхронно кивают головами и пожимают плечами. — Откуда ты узнала об этом, Маринетт? — О, — она смотрит на тарелку с улыбкой, широкой настолько, что сводит лицо, — просто друг рассказал. Родители обсуждают, как выглядит их любимая песня, рисуют ли ноты пейзажи или абстрактные линии. Но не говорят о Луке. Маринетт не рассказывает Алье, что за тридцать минут гитара снова была спрятана в чехол, а телефон зарядился еще чуть больше. Или что она прикоснулась к его руке, а он, обняв за талию, прижал к себе ближе. Не рассказывает и о том, что не знает, как переводить на язык музыки цвета или что-нибудь еще, но уверена, что Лука умеет — об этом ясно говорило его сердце. О том, что если бы он не играл так хорошо на гитаре, то определенно нашел бы себя в ударных. Маринетт не говорит, что у нее свидание в субботу. Не внезапное пойдешь-со-мной-на-каток-там-будет-тот-кого-я-люблю-и-та-кого-он-любит. Не хочешь-научу-играть-на-гитаре-чтобы-мы-смогли-проводить-больше-времени-вместе, хотя это, может, и было отчасти правдой. Настоящее, давай-попробуем-и-посмотрим-что-из-этого-выйдет. Эта-работа-в-процессе свидание. Но расскажет… позже. Потому, что сейчас слишком поздно и такое лучше обсуждать лично. К тому же пока она не готова к едкому «Я говорила, что компас нашел новый ориентир» и такому же хитрому «Но как же Адриан?». Да никак. Адриан — Адриан. Лука — это Лука. А она оставляет все как есть. Она — Маринетт, и она учится. Перед тем как лечь спать она отправляет два сообщения Луке и кладет телефон на тумбочку рядом. Не подключая к зарядке. Одно — сказать, что она в порядке. Другое — чтобы пожелать спокойной ночи. Ответ, как и восхищенный писк Тикки, не заставляет себя долго ждать. Сладких снов, Маринетт. Мой дом — твой дом. Приходи в любое время, если хочешь услышать свое сердце. Или мое. Маринетт машинально прижимает руку к груди. Она чувствует ее. Мелодию сердца.