Новообретенный папа-омега

С каждым месяцем становилось все тяжелее. И если любимые два альфы ещё как-то смирились с объемом еды, употребляемой беременным омегой, от его последующих закидонов становилось куда тяжелее. Хэнк не ожидал от Коннора такие проявления. Его жена, что носила Коула под сердцем, вела себя очень спокойно. Ее беременность протекала стабильно и без закидонов. Но Коннор… у него стало меняться настроение, и с каждым разом всё больше. Ирония же заключалась в том, что раздражало это больше самого Коннора. Он старался держать себя в руках, но ничего не получалось. Второй триместр был адовым для всей семьи. Значило это только одно — ожидается омежка. Обычно, так ехал крышак только с ними. И акушер это подтвердил. Когда подошёл третий триместр, всё наладилось. Кушать Коннор стал меньше, настроение стало стабильнее. За исключением панических атак. Он боялся процесса родов. — Милый? — обратился к нему Хэнк, когда наблюдать за нервничающим супругом уже не было сил, и обнял со спины. Тот как раз делал для них коктейли. — Что тебя так тревожит? Поделись со мной, я всегда выслушаю. Тело дрожало в сильных руках. Мысль о предстоящем пугала до ужаса. Ему уже объяснили, что будут резать и достанут ребёнка. Он боялся другого — умереть на операционном столе. У него их раньше не было. Вот, что он поведал Хэнку. — Ох, Коннор, — Хэнк начал успокаивающе гладить по животу, нежно целовать шею и чуть оголенное правое плечо. И не прекратил подобным образом успокаивать, пока супруг полностью не расслабился в его руках. — Мы ведь сдавали анализы и не раз были у гинеколога. Все показатели в норме, ты полностью здоров, и плод развивается хорошо. Нет никаких рисков. — Ты не понимаешь. Я не об этом говорю, — Коннор снова не знал куда деть руки и тяжело дышал, когда услышал ответ. — Я боюсь умереть в процессе родов. От болевого шока, от кровопотери, от остановки сердца из-за наркоза, в конце концов! — Эта боль не настолько ужасна, как ты себе представляешь, — мягко ответил Хэнк и потянул осторожно супруга за собой, — поверь, я знаю, что говорю. Моей бывшей жене тоже делали кесарево. Она не могла родить Коула сама, ей поставили сужение таза первой степени. Она так же боялась, особенно во время родов, но на деле оказалось не так уж страшно. Больше она боялась за Коула, ведь он родился недоношенным. И слава Богу, со здоровьем все в порядке у него. — Вот оно как… — Хэнку он верил. Знал, что тот не станет ему врать. И тоже признался: — У меня до встречи с тобой было нарушение эластичности матки. Она не растягивалась. И течку переживал только под залпом обезболивающего… Я попрошу местную анестезию, чтобы не терять сознание и сразу прижать к груди нашего омежку, как только родится… Поцелуй меня. Последнее пожелание Хэнк тут же исполнил, мягко разворачивая мужа в своих объятьях и накрывая его губы своими. В поцелуй он вложил всю свою любовь и нежность. Парень ответил на поцелуй так, что подкосились ноги. И захотелось приласкать, что он и сделал. Рука забралась под футболку и погладила поясницу. А тот в ответ, после шумного выдоха в поцелуй, погладил по попке и мягко сжал левую булочку. Коул находился в своей комнате, поэтому не видел разврата. Но они, всё-таки, рисковали. Может бы и зашли чуть дальше, будучи на кухне, но очень мешал выпирающий живот, требующий осторожности. Оставались только поцелуи и ласки. — Люблю тебя, Хэнк… — Знаю, милый, — ласково прошептал альфа, гладя по щекам расчувствовавшегося супруга, — я тоже тебя люблю. И буду рядом с тобой во время родов. Не оставлю одного. И Хэнку закрыли рот поцелуем. Любящим, жадным и сладким. Он словно был голоден по этим губам. И лишь насытившись, Коннор смог оторваться. — На, возьми свой коктейль. И Коулу надо отдать. — Вот уж спасибо, — интонации поменялись и Хэнк выглядел крайне довольным, беря свою порцию. И конечно же он сразу делает пробный глоток. — М-м, вкуснота. Прямо как изготовитель его. Омега зарделся, как вишенка, и захихикал. Невозможно быть равнодушным на такой комментарий. — Хэнк, хулиган какой! — Пора бы уже перестать смущаться комплиментам, — делая ещё глоток, мужчина подмигнул, а после закричал на весь дом: — Коул, папа сделал коктейль! Топот ног по лестнице, и к ним подбежало любимое торнадо. Коул взял стакан и осторожно отпил. — Папа! Какой вкусненький! Как много клубники! — засиял мальчик и обнял папу-омегу, после чего оставил родителей снова наедине. — Клубничка наша, — тихо засмеялся Хэнк и приобнял супруга, когда тот сел на диван рядом. От прошлого напряжения и страха не осталось и следа.

***

Когда срок приближался к родам, Коннора положили в больницу заранее, чтобы не ехать сломя голову зимой, по скользкой дороге. Вовремя. Роды начались этим же вечером, и Коннор позвонил Хэнку, как только его стали готовить к операции. Думающий, что держит эмоции под контролем, кто сможет за двоих сохранять спокойствие и успокаивать, Хэнк потерял всю свою уверенность после одной лишь услышанной фразы: «Я рожаю». В голове творился настоящий хаос, руки тряслись, и голос подвел, когда он с какой-то истерикой прокричал сыну немедленно одеваться. Как умный мальчик, Коул сразу понял, откуда ветер дует. На сборы ушло совсем небольшое количество времени. Он, как и отец, тоже переживал за папочку, но когда они поехали в больницу, стал беспокоиться еще и за отца, ведь он стал везти машину, как сумасшедший. — Папа, осторожно, мы же убьёмся! — жалобно попросил Коул, когда окинул взглядом спидометр. Он был пристёгнут, но если они врежутся — это не многим поможет. Только крик ребенка привел Хэнка в более-менее стабильное состояние. Его охватила паника, он несся практически сломя голову, и не думал ни о своей безопасности, ни о безопасности Коула, что с его стороны вопиюще, непозволительно! — Прости, сынок, — искренне сожалел Хэнк, сбавляя скорость. — Я очень волнуюсь. Наш папа там совсем один, и ему страшно. — Уже недолго осталось, — выдохнул Коул, неизвестно к чему — к поездке или к ситуации. Когда скорость была сброшена, он смог отпустить ремень, за который судорожно хватался. Навигатор подсказывает дорогу. Ещё пятнадцать километров. На машине — это и правда совсем немного. Но неизвестность и долго тянущееся время обоих нервировала, а Хэнка и вовсе с ума сводила. Поэтому по прибытии он, взяв сына за руку, почти бегом направился в больницу, где пыл мгновенно остудил встретивший их санитар-альфа, похожий на ходячую гору, с которой спорить обычно не хотят. — Отцов к роженикам не пускаем. Если желаете наблюдать, есть комната со стеклом. — Прошу вас, позвольте присутствовать, — Хэнк никогда не смел давить на жалость и вытягивать из себя подобные просьбы, но ситуация обязывала. Он обещал Коннору и не мог просто оставаться за стенкой, пусть и стеклянной. — Запрещено, — понимающе, но строго ответил санитар. — После некоторых инцидентов с отцами, администрация запретила входить в родильную палату. Идёмте со мной, я провожу. Аудио подключено. Вы сможете друг друга слышать. Возможность успокаивать словами подсластила пилюлю. Но прежде чем направиться в комнату, где он сможет видеть и говорить с супругом, Хэнк попросил отвести Коула в комнату ожидания для детей. Не стоило тому видеть, как папочку будут резать. Это не для детских глаз. Мальчика сразу же перехватила дружелюбная медсестричка и увела куда следует, обещая привести сразу, как только родится братик или сестрёнка. А Хэнк отправился за врачом. И как только увидел через зеркало, лежащего в сорочке, прямо на родильной кушетке, супруга, все внутри похолодело. Все его существо возжелало ворваться в чертову стерилизованную комнату, с горящими лампами и приготовленными инструментами для операции, и немедля взять Коннора за руку, успокаивающе шепча слова поддержки. Парня рвало. Врачи непонятно ругались своими медицинскими терминами. Что-то точно шло не так, но ворваться туда мешал всё ещё торчащий рядом санитар. Явно ощущал желания отца и не собирался снимать надзор. Подключив микрофон, Хэнку позволили сказать свое слово, за что он зацепился, как за спасительную соломинку: — Коннор? Микрофон явно был прицеплен к самой кушетке, поэтому Хэнк слышал тяжёлые рвотные позывы и прочие неприятные звуки. Врачи звали кого-то ещё. — Хэнк, ты тут… — тяжело ответил омега, когда наконец смог. Рвота ненадолго прекратилась. — Здесь, милый, — с натянутой улыбкой отвечает альфа, состояние которого близко к ужасному. Видеть и слышать страдания Коннора и не иметь возможности как-то помочь, кроме слов — настоящая пытка. А страх за его здоровье, и за здоровье еще не родившегося ребенка — холодит сердце. В палату вбежала миленькая голубоглазая девушка. — Доктор Рейк? Вот это да! Поздравляю! — Кэра? Здрав… — окончание приветствия потонуло в новом приступе тошноты. Девушка мгновенно подключилась к делу и начала ощупывать живот. Убедившись, что ощущений нет, немедленно взялась за инструменты, командуя коллегам браться за отсос. — Не переживайте. Всё будет в порядке, анестезия уже подействовала. Сейчас мы всё сделаем. Будет мерзко на вид, но мы недолго, — почти как ребёнка успокаивала она роженика, держа в руках скальпель. Коннор даже смог улыбнуться. Практически таким же текстом он успокаивал её дочку на операции под местной анестезией. Теперь её мама принимает роды у него. Мир тесен. — Милый, как бы это странно не звучало, но смотри в мою сторону, — вновь обратил на себя внимание Хэнк. Коннор будет видеть лишь отражение себя, но он услышит своего супруга, создавая минимальную видимость того, что они рядом, — и дыши ровнее, хорошо? Мы справимся. — Рад тебя слышать, и что ты со мной. Так хочу молочный коктейль. С бананом. А то я недавно пил клубничный и от него пахло семечками. Он был похож на красного далматинца. Санитар рядом с Хэнком хрюкнул в кулак. Препарат для местного наркоза часто заставлял рожеников на кесареве нести бред. Но у каждого был разный. Коннор вот бредил коктейлями. — Как только родишь нашего омежку, обязательно сгоняем в магазин. Накупим мороженного, молока и фруктов. И забабахаем свой коктейльный бизнес, — Хэнк решил таким же образом нести бред, приправленный отчасти правдой, которую они еще успеют совершить. — Можно. Только надо опасаться мафии с далматинцами. Они всё съедят, а потом у них замёрзнет горло, и они подадут на нас за это в суд. Слушая, санитар трясся от сдерживаемого хохота и что-то писал в планшете. Но как оказалось, это были не перлы рожеников, а отзыв на препарат для наркоза, который применялся в случае Коннора. Однажды Хэнк уже видел, как режут его жену и на свет появляется его первенец. Он и подумать не мог, что в его жизни случится такое еще раз. Настраивая себя на то, что все будет хорошо, его сердце все равно замерло в груди в момент надреза и он наблюдал за остальным буквально не дыша. Сам Коннор был наконец спокоен. Лишь морщился от неприятных ощущений. И представить нельзя каково это, когда в тебе ковыряются, а потом что-то покидает твою утробу, принося лёгкость, от которой уже отвык. Коннор скорее почувствовал, нежели увидел, как его мальчик появился на свет. — А вот и виновник торжества, — провозгласила акушерка, прежде чем хлопнуть ребёночка, и услышать первый крик новорожденного. Мужчины не плачут. Они стыдятся своей слабости. Но Хэнк, черт возьми, плевать хотел на возложенные кем-то стереотипы! Он пускал слезы, когда родился Коул, он пускал слезы на своей свадьбе, и второго своего ребенка он омоет слезами счастья и облегчения! Коннора зашивали, когда в руки положили его ребёнка. Несмотря на жёсткие роды, руки, что сжимали новорожденного, были полны энергии. — Наш мальчик, омежечка… Как назовём, Хэнк? — Ричард, — произнес тот, стирая слезы тыльной стороной руки. Но его голос все равно выдавал. Пусть омега и не видел, но слышал все его эмоции. — Я тебя люблю, Коннор. — Ричард, — повторил омега, обласкав имя своим голосом. — Тебе пойдёт, Ричард. Храбрый, сильный, смелый защитник. Вот кем ты будешь, — и он поцеловал пищащего мальчика в лобик. Несколько минут, что перевозили роженика с младенцем в палату с такими же мамочками-папочками-омегами, и Хэнк, забрав Коула, добирался до места — тянулись, как вечность. Коул запереживал, когда увидел бледного родителя. Но стоило тому сказать, что все хорошо и родился братик-омега, мальчик загорелся желанием немедленно увидеть их. Он сам едва не тащил отца буксиром. В палате они слышали плач детей. Вместе с Коннором, лежала еще одна мамочка с ребенком и папочка-омега, поздравляя Коннора с рождением сына. — Папа! — привлек внимание Коул, врываясь быстрее отца в палату. — Ты как? — Зайка мой, привет, — Коннор, кормивший малыша с бутылочки, просиял. Он был очень рад видеть старшего сына. — Обнял бы, да кормлением занят. Подойди. У тебя братик-омежка. Мы с папой назвали — Ричард. Посмотри, какой хорошенький. Покрасневшее сморщенное лицо новорожденного не казалось ребенку чем-то красивым. Но родители находили в нем что-то невероятное и прекрасное. Как маленький ангел. Даже отец смотрел с благоговением, сев на краешек постели, а глаза его повлажнели. — Такой кроха… — Да. Только посмотри, Хэнк, глазки твои. Как и у Коула, правда? Папочкины глазки у вас обоих, — взгляд Коннора лучился нежностью, когда он смотрел на своих сыновей. — Пока голубенькие, — подтвердил Хэнк, завороженно глядя на младшего сына, открывшего глазки и впервые на него взглянувшего. А после и на своего старшего брата. — А они могут поменяться? — тут же полюбопытствовал Коул. — Да, могут. Могут стать как у меня, или останутся как ваши. Или вообще, другой цвет возьмут. Как получится, — ответил Коннор и отдал ребёнка отцу после кормления. — На, подержи. Потом и тебе дадим, Коул. Хочешь? — А можно? — тут же спросил ребенок, наблюдая за тем, как отец бережно взял на руки новорожденного и коснулся губами его волосатой головки. — Вдруг он заплачет, когда я возьму его на руки? — Если будешь нормально его держать, плакать не будет, — успокоил Коннор. — Или же сразу его заберём. И позже, Хэнк самолично передал новорожденного в братские руки. Тот и впрямь не заплакал. И Коул тоже был тронут братишкой. Они приняли друг друга, как своих.