burn the bitch

он был долгозаводящейся машиной. он был скальпелем. он был давно замененной магнитолой. он был парилкой. он был зайцем. он был шорохом. он был всем, что окружало, и одновременно с этим — ничем.        все началось спонтанно. он был красивым и статным, он был мечтой и новоявленной звездой, из-за которой девчонки кусали локти. он был далеко, а потом круговорот событий, сломанный нос, кровоподтеки под губой — и он с антисептиком в руке. его руки были. этого достаточно. они были тут, были везде. были на пояснице. были на лице. были на ногах. были на катетере, который ставили в руку, когда после очередной драки становилось совсем плохо. его руки пахли спермой — и это общеизвестный факт. он дрочил себе в попытках избавиться от лишних проблем, он дрочил другим, потому что не умел выражать свою признательность по-человечески. он был самым умнейшим человеком в окружении, и все же здесь не догонял: общение важнее телесностей. но кое-чему он все же научил. это кое-что было в движениях — не скрываясь и не зажимаясь, он мог высказать собственным телом то, что не могли сказать слова, и в этом была его особенная магия, его средневековая способность. он был. ох, господи, он был всем. он был грохочущим радиатором, когда нависал над, и его длинные волосы, пахнущие крапивным шампунем, проходились по его лицу и щекотили нос, но было не до этого. он был громкой оравой детей, что прыгали с целью задавить вниманием, — и он давил, целенаправленно сдавливал своими руками, скрючивался на постели, вышибал дыхание. старался дотянуться до каждой части тела, лежащего под ним, он трогал ладони и ляжки, он массировал икроножные мышцы, спускался языком по впадине пупка. его ноги были сильными. его бедра были массивными. он был вылеплен, словно мраморный бог. его брови, его губы, его скулы — все это было средиземноморское, какое-то неоднозначное, но впивающееся в память, словно жгуты. его хотелось есть. набирать серебряной ложкой его кожу. натыкать на десертную вилку его запах. смаковать через трубочку его остывающие эмоции. у него был маленький и аккуратный член с полуотошедшей крайней плотью, когда гладишь его по всей длине. он любил, когда его держали за волосы, но заплетал их на следующее утро в тонкий слабый хвост на затылке. он был громким, когда того требовала ситуация, и за все то время, что были вместе, он кричал лишь один раз: когда пришла мысль патентовать его брата как собственность, приписанную по праву. крики принимались заслуженно, пощечины — тоже, но какое-то горькое послевкусие оставалось. наверное, это из-за того, что каждый человек хочет казаться в собственных глазах ангелом, сошедшим с небес. это круто действовало. его сердце остро билось. он был асматиком, но то было непривычное к сильным эмоциям тело. оно отсчитывало ритм, — двести девятнадцать — раз от разу, каждый последующий, и это была грань, отделяющая его от способности беспокоиться за свою сохранность и сохранность своего кошелька. он был кошкой. выгибался, как тростинка, и все же был кошкой с этой ненормально сильной тягой к прикосновениям и ложным надеждам, и время на его часах останавливалось на отметке «23:59», когда он гипнотизировал их взглядом, не желая нового рабочего дня. он был таким близким. он был таким теплым. его руки, его голос. все было таким ненужным, пока еще не остывшие простыни сохраняли его запах. и сперма, привязавшаяся к рукам, на некоторое время стала исключительно из одного источника, исключительно, исключительно недолговечно. он был таким хорошим. он был таким. а был ли он? громкий шум воды и крики помешали найти второе дыхание. он был долгозаводящейся машиной. он был скальпелем. он был давно замененной магнитолой. он был парилкой. он был зайцем. он был шорохом. он был всем, что окружало. и одновременно с этим — ничем.