burn the bitch

ему было достаточно той связи, что была между ними, — и ему, черт побери, было с чем сравнивать. у него были медлительные мужчины с толстыми кошельками, были леди в вычурных капронках с сеткой трусов, были разодетые в официоз молодые парни, ставившие внешний вид на первое место. так и было. он бы не стал заводить отношения, пусть и такие несерьезные, с необразованными, тупыми и бесчестными мудаками. работа обязывала ставить клиента выше себя, но тут он был волен выбирать: единожды соглашаясь, он ставил мысленный крестик в поле «навсегда». он был сабом и гордился шрамами, он был сабом. он просто был сабом, который гордился, а инфракрасное поле, что витало вокруг стоящей в забытье фигуры, отражало его собственные беспомощные порывы. хотелось признавать поражение, когда исходы были. не хотелось много думать, хотелось действовать. он был мягким. это можно описать как касание ребенка. как благословление иисуса. как погладить гладкошерстную кошку. как выпить стакан апельсиновой настойки разом. тягуче и мягко, невесомо в своем главном проявлении. он был не младше, но и не старше. он был на одной ступени. он был одного психологического, внутреннего возраста. он мог с детским упорством рисовать горы и говорить о них по получасу, вспоминая истории из детства, когда знойным летом мать вывозила их в дальние уголки родной деревни любоваться природой. он натягивал на нос круглые очки и был похож в них на обезьяну. он был животным. ненасытным, но не хищным. диплодоком, потонувшим в море, длинной шеей касавшийся морского дна. стоны из его горла были затянутыми, глухими, принимаемыми подушкой, и хотелось вытащить его из этой вакуумной монографии, в которую тот сам затащил себя. поцелуи на кухне? хорошо. отсос за чашку чая? конечно. только придется уйти после вибрации телефона, потому что тяжелый металл на груди напоминает о былых наказаниях. он был воздухом, которым дышишь. он был рядом, и прикасаясь, можно было потрогать его легкие — такими хрупкими были его ребра. можно было часами не спать, чувствуя перекинутую через себя ногу и мерное дыхание у уха. можно было бодрствовать неделю возле его кровати, прогибая ее под своим весом, опираясь на руки, мерить температуру прикосновениями теплых губ к горячему лбу. можно было подтирать его кровоподтеки. можно было смотреть с ним тв и ссориться из-за зверя. можно было делать это все и не бояться. можно было быть... самим собой? он был теплым, комфортным, заставляющим и себя невольно раскрываться, вытаскивать собственные внутренности, учиться произносить слова, различать полутона и взгляды. его синие глаза становились черными в тени. они ловили матовые блики телеведущей, отражали их белком, слезились из-за ярких баннеров ночной программы прогноза погоды. когда его просили выключить мозг, он был животным плотоядным. его длинная шея была жилистой, его плечи были подтянутыми, ничуть не уступали собственным. его язык был везде, и он будто отыгрывался за минуты-часы-дни одиночества. обидно не было, было приятно: это его особенные признаки благодарности и соучастия в чужой жизни. ему было просто необходимо оставлять после себя следы, чтобы после не запутаться по пути домой. его язык был подвижным, он сам был словно змей в адамовом обличье, он был лисицей, он был нагло втоптавшим в грязь ботинком. он был неожиданностью, он был вспышкой света, он был тянувшей со дна однообразности диковинной штукой, забредшей в степи по собственной вине и не знающей смысла существовать здесь. он бил пульсом на внутренней стороне рук, когда кутался ладонями под одеяло. он был карнизом, с которого капала вода. он был стеклом, через которое видны отпечатки пальцев других людей. он был меченным, равно что особым, не так, как они с братом, но как-то по-другому, родственно-следственная связь никогда не была точной. он создавал развеселое впечатление утреннего солнца на рассвете дня, ночью раз от разу поворачивался спиной к спине, чтобы греть замерзшую кожу. полуденные лучи солнца уходили из квартиры и оставляли после себя запах плесени. на кухне пахло пропавшим молоком. сложенные бутерброды для работы лежали на столе. ему все еще было с кем сравнивать.