И Дьявол плакал...

— Ты пришел! — удивляется она так, словно могло быть иначе. Голосок ее усталый, а завтра рано вставать на занятия.       Алисе недавно исполнилось десять, и за эти годы она не видела ничего, кроме придирок злых воспитателей и насмешек наглых сверстников. Не встретила ни одной живой души, способной на сострадание. Личико бледное, ручки тоненькие и будто бы держатся на шарнирах — видно, что здесь, в приюте имени какого-то набожного дурака, кормят очень плохо. Ей тяжело в этом месте настолько, что даже сам Дьявол не пожелал бы такой участи и злейшему врагу. Ей бы помог ангел-хранитель, но почему-то явился именно он. Бывший ангел. Бывший — ключевое слово. Дьявол и сам не мог ответить на вопрос: зачем ему это. Может, стало скучно после освобождения из Клетки? Или он решил повторить опыт с Лилит, так, эксперимента ради…       Нет, Алиса не похожа на Лилит. Ни капли. Алиса — чистейший ребенок, которого не сломить, не совратить. Она сама меняет Люцифера, по крупинке каждый день. По капле вливает в него что-то светлое, оживляющее, словно питие больному, стонущему в лихорадке. Может, поэтому он всегда возвращается?       Она стоит, перекатываясь с голых пяток на носки, на до блеска начищенном кафеле, а ему становится холодно. Девочка смотрит на мужчину немигающим взглядом прозрачно-голубых глаз. И самому Дьяволу становится страшно. — Ты расскажешь мне сказку, правда же? — спрашивает она. А детский невинный тон не вяжется с этими взрослыми глазами. Кто-то уже смотрел на него так, но Люцифер не может вспомнить, кто именно. — Конечно. Ложись в постель. Живо.       Она закутывается в одеяло по шею, а он поправляет углы, чтобы ей было тепло. Гладит по белобрысой макушке. Здесь и сейчас при свете луны она похожа на куклу больше, чем когда-либо до этого. Только теплота волос и бледного лба, которого он по-отечески касается губами, позволяет почувствовать что-то живое. Он любуется ребенком с минуту, затем она говорит устало, но твердо: — Ну? Я же не усну без сказки.       «Уснешь. Куда ж ты денешься?» — думает он, но все же спешит начать рассказ. Его сказка всегда страшная и всегда об одном и том же. О предательстве. Он не забыл об этом. Даже не пытался. И жгучая ненависть бушует во всем его существе. Сам он не замечает противный скрип, который издают зубы, а девочка бормочет сквозь сон: «Может, Михаил не виноват? Просто он был хорошим сыном и не смог ослушаться отца.» «А я, выходит, — плохой сын!..» — хочет закричать Люцифер, но успевает сам себя остановить. И это к лучшему. Ему не хочется пугать лежащего в блаженной дремоте ребенка. Не сейчас. Не в эти последние несколько месяцев пребывания Дьявола на воле.       «Спи давай,» — бурчит он, стараясь произнести это как можно небрежней. Словно ему и вовсе все равно. Она не должна знать, что события сказки произошли на самом деле. Она не должна догадаться, что ему до сих пор больно вспоминать об этом. А он должен наконец понять, зачем каждую ночь возвращается к давно минувшей истории. И это замкнутый круг. Он врет, и ей, и себе, причем она уже давно заподозрила обман, а он делает вид, что его не существует.       Девочка спит. И пока она спит, свернувшись калачиком в своей постели, Дьявол пытается справиться с нарастающей болью где-то внутри. Прийти в себя. Вернуться в реальность, от которой всеми силами пытался сбежать с самого момента возвращения из Клетки. Вернее, после побега, который он так мастерски подстроил. И для чего? Чтобы продолжать бегать уже от самого себя? Чтобы прибегать к ребенку за тем нечто — чудом! — способным ослабить адскую без преувеличения боль? И как только человеческое существо смогло вызвать у него хоть какое-то чувство помимо брезгливости?       «Может, Михаил не виноват?..». «Он предал меня! А я верил ему. Ему и Отцу. Ничего ты не понимаешь, глупый ребенок!». Злость бурлит в нем, но уже не так сильно. Она утихает, как море после ужасного шторма. Сворачивается клубочком, как котенок, совсем как Алиса сейчас. И почему-то здесь, рядом с кроваткой человеческого дитя, он ощущает тот самый покой, который искал все тысячелетия. И это будто бы возрождение. Как рана заживает от лечебной мази, так нечто внутри Люцифера исцеляется. Становится легче дышать, словно бы свежий воздух проникает в духоту его существа. Становится легче существовать. Может, он даже научиться жить с тем, что имеет теперь.       И Дьявол плакал. И тяжело Ему было смотреть на человеческое чадо, ибо чадо это было чище любого ангела. И Дьявол плакал. Не в силах покинуть ребенка, жизнь которого стала для Него смыслом существования. Но он боялся себе самому в этом признаться.