Falling in

Легко говорить о том, что случилось когда-то давно или вообще не случалось, предполагать и строить догадки, пускать слухи, основываясь лишь на кое-каких обрывках фактов. Говорить о духах и демонах, обманывающих путников и убивающих лучших воинов забавы ради; о людях, проклятых богами и благославлённых демонами на свершение великих дел, одаренных силами творить и разрушать. Глупости да и только. Мадара бы посмеялся, если бы собственными глазами не видел, как рушится привычный мир, как разум утекает сквозь пальцы чужой — родной — кровью. Он не строил далеко идущих планов и не смел думать ни о чём другом, кроме победы над Сенджу. Он не знал, с чего всё началось и чем закончится, лишь грезил, что однажды Учиха одержат победу и настанет мир. Так говорил отец, и его отец до него. Это было правильно, так было всегда. И война, и кровь на руках и лице, и комья земли в волосах, и запах пламени, опалившего кожу и волосы. Мадара любил не это. Несомненно, он любил свою семью и клан, дорожил отцом и братьями, ему нравилось тренироваться вместе с ними, но… война душила его чужими руками, угарным дымом и одной только надобностью рисковать тем, кто прикрывает твою спину. Это было неправильно, но всё равно… В лесу было тихо и спокойно, невпример спокойнее, чем в клане. Говорили, что Сенджу притихли и что-то затевали, отец даже собирался отправить несколько групп разведки на юг и юго-запад и запретил остальным членам клана покидать территории, но Мадара успел улизнуть под предлогом самостоятельной тренировки, потому Изуне за ним хвостиком последовать не удалось, а остальные братья и кузены не особо и интересовались им, чтобы отслеживать каждый шаг. Впрочем, даже в лесу, далёком от земель Сенджу, Мадара находит кровь, много крови, ведущей от речки к мелкому худому существу, чей насыщенно-жёлтый мех вывалян в этой крови. Мадара сначала застывает истуканом и пялится, не смея отвести взгляда. Потом, встряхнувшись, он делает осторожный шаг вперёд, боясь спугнуть, а между тем сжимает в кулаке рукоять танто, размышляя над тем, добить или посмотреть поближе. Зверь тяжело дышит, его худые бока заполошно поднимаются и опускаются, отчётливо видно нижний край рёбер, где начинается впалое брюхо. Мадара настороженно следит за каждым движением истощённого зверя. Загнанные в угол, они порой способны мёртвой хваткой цепляться за чужие глотки в последнем акте своего отчаяния. Лишь потом, когда Мадара подошёл достаточно близко, пришло понимание — лисица, золотистая лисица, которых он в своей жизни никогда не встречал. Мелкая и истощённая, отчего-то в крови, но ран на ней нет. Не видно, по крайней мере. Жалость то была, или озорной аякаши толкнул под колени — он присел рядом со зверем, словно его и правда что-то подтолкнуло. Отведя танто в сторону, Мадара коснулся шерсти между ушей в осторожной ласке. Лисица слабо дёрнула головой и заскулила, но, видимо, была слишком истощена для того, чтобы воспротивиться чужим прикосновениям. Сырой мех под ладонями был тёплым, неестественно горячим, будто кровь кипела внутри маленького тельца. Неестественно золотистый, пропитанный бурым, изгвазданный листьями, грязью и мелким мусором. Что-то дрогнуло внутри, когда Мадара смотрел на это тельце, когда слушал тихие частые хрипы и осторожно гладил грязный мех, несмотря на кровь и мусор. — Кто же тебя-? Синий глаз, яркий, как драгоценный камень, взглянул на него, прерывая мысль, высказанную вслух. Лисица оскалила зубы, выдохнула высокий жалобный звук — не смогла зарычать, не смогла подскочить. Уши прижала плотно к голове и смотрела своими синими глазами, пристально, неотрывно, будто в его лице увидела свой приговор. А потом обмякла, бессильно дёрнула лапами и откинула голову, глядя в сторону. Мол, вперёд, руби. Мадара закусил губу, оглядывая лисицу внимательнее, осторожно сунул танто обратно в саю, цуба мягко стукнула о самый край, от этого звука лисица снова проглядела на него. Не скалилась, не пыталась убраться от прикосновений. Мадара мягко гладил золотистый окровавленный мех, кончиком большого пальца тронул ухо, зарылся в подшёрсток у мягких хрящиков рядом с черепом. Лисица закрыла глаза, отдаваясь ему в руки, бока её замерли, медленно опустились и столь же медленно поднялись. — Я не причиню тебе вреда. Лёгкое тельце, словно из птичьих костей состоящее, оказалось в его руках, Мадара держал его, как хрупкого младенца, а зверь только поглядывал синими глазами и жал уши к голове не то из опаски, не то от боли. На подходе к деревне их поймал старейшина Ясутаке. Мадара замер сусликом, прижимая лисицу к груди, и испуганно уставился на старика. Ясутаке-сан посмотрел на него сверху вниз и сурово поджал губы. — Я- Я-я… — Ведомо ли тебе, юноша, — сухо начал старик, не делая ни шага, — кого ты несёшь в руках? Мадара сглотнул. В клане не принято водить домашних животных, во всяком случае, не тех, кого нельзя назвать призывным. Кроме кошек и птиц, у них не было других договоров. Ясутаке-сан сказал то, от чего Мадара едва не уронил лисицу. Кицуне, посланница Изанами, сотканная из её божественной силы. Мадара по-другому взглянул на лёгкое окровавленное тельце в своих руках. На окровавленный мех, будто сотканный из солнечного света и шёлка. — Раз это её посланница, почему богиня позволила ей пострадать? — набычившись, пропыхтел Мадара, плотнее прижимая зверя к груди. Он взглянул исподлобья на старейшину, тот только усмехнулся ему и дёрнул посохом в сторону деревни. — Чтоб ни одна душа о ней не знала, юноша. Иначе быть беде. Не зли богов, не привлекай их взор, и будет тебе счастье. Мадара понимал от силы половину, ту самую, которая о том, чтобы никто не знал. Он кивнул старейшине и потащил зверя к себе домой. Отец приходил домой лишь спать, а Изуна ни в жизнь в его комнату без приглашения не сунется. Мадара разрывался между тем, чтобы пойти к отцу с повинной, понимая, что рано или поздно его выходка будет раскрыта, и тем, чтобы скрываться до последнего. Было страшно, отчасти он был даже в ужасе, что отец подумает об этом, что скажет Изуна. Впрочем, это была всего лишь лисица. Ни больше, ни меньше — дикий зверь, которого он притащил в дом за пазухой. И неважно, что там бурчал Ясутаке-сан, полоумный старик, предрекающий проклятия от богов на их головы. Мадара нахмурился и откинул все мысли о страхе неизбежного. Что ж, если ему и влетит, то по крайней мере, за дело — отступать было поздно, а выбрасывать зверя на улицу сразу после того, как решился ему помочь… Ну, настолько бессердечным он себя не считал. Неуместная жалостливость или просто желание проявить себя как-то иначе, нежели безжалостный убийца Сенджу и надежда клана Учиха. Пиалка, казалось, оттягивала ладони с неимоверной силой. Мадара смотрел в молоко и всё не мог взять в толк, почему даже такое простое действие, как кормёжка, вызывает в нём это волнение, этот трепет, поднимающийся из сжавшегося желудка в горло, а там уже застревает комом. Мальчик опустился на пол в ворох своей испорченной одежды, в которую он лисицу завернул, и поставил пиалку поближе к острой мордочке. — Эй, — он с опаской погладил зверя между ушей, почесал за ухом почти невесомо и приподнял мордочку, опуская её к молоку, — тебе надо попить. Лисица слабо фыркнула и вся будто сморщилась, скуксила мордочку и дёрнула головой, едва не разливая молоко. Мадара замер, боясь пошевелиться и потревожить зверя. С одной стороны, она не была ранена, с другой — кто знает, что с ней. Может, какая-то болезнь или ниндзюцу. Вполне может статься, что на этом звере кто-то отрабатывал какую-то технику. Тогда он решил сначала отмыть лисицу и осмотреть её тело. Он не был ирьенином и даже зачатков медицинских техник не знал, но был осведомлён о том, что чакра может воздействовать на любой организм как агрессивно, разрывая ткани, так и положительно, побуждая к регенерации, только нужно было соблюдать баланс и сосредоточиться на намерении. Вода стала розовой тут же, стоило меху коснуться её глади. Мадара скрупулёзно вычищал шкурку от грязи и листьев, от комьев слипшейся крови, вымывал всякую дрянь с лап и осторожно промывал мордочку и глаза. Лисица следила за ним своими умными синими глазами и молчала, не издавая ни звука, лишь дышала поверхностно. Может, робко думал Мадара, этот зверёк ниспослан ему свыше? Может быть, это какой-то знак, проведение, может, правда кицунэ? Он поил лисицу тёплым молоком, подкармливал свежим мясом и даже пробовал дать варёный рис — зверь не отказался и от него, хотя казалось бы, дикий и ведающий лишь пойманное собственными клыками. И через несколько дней окрепшую, вставшую на ноги и активно проявляющую свой характер, её пришлось действительно уносить в лес, туда, где нашёл — к реке. Лисица зверь умный, но не домашний питомец, хоть послушно сидела в его комнате и не издавала ни звука, пока Мадара не мог с ней быть. Принимала из рук еду, разве что поначалу косилась и брала с осторожностью, но брала. С человеческих рук, с его — Мадары — рук. А он никогда не отличался тем, что звери ему доверяли, скорее, наоборот — шарахались и не давались в руки, даже с призывными клановыми воронами не сладилось, что о своенравных нэко говорить. Изуна потешался бы, не возводи он его в ранг личного божества — и смех и грех, честное слово. — Ну, беги, — Мадара опустил лисицу на землю; та села прямо там, куда он её спустил с рук, и воззрилась на него долгим внимательным взглядом. Изучала, запоминала или ждала подачки, кто знает — но Мадара ей всё же дал кусочек мяса, та обнюхала, но проигнорировала и толкнулась мордой в ладонь, прижала золотистые уши к голове и что-то проворчала под нос на своём зверином языке. И пустилась наутёк, только и блеснул её золотистый мех на фоне тёмной листвы. Не то чтобы он по ней скучал… но ворочалось что-то внутри. Первый зверь, который так ему доверился, кто не побоялся вверить себя в его руки, кто с такой нежностью ластился к нему. Это было приятно, тешило себялюбие и гордость — не абы кто, а кицунэ, лесной дух. Может, это знак свыше? Подтверждение его помыслам и стремлениям прекратить войну с Сенджу победой или перемирием.

Не хотелось бы думать, что поражением.

К реке той он приходил не раз, всё высматривал золотистый хвост и острую умную мордашку. Прочесал семейную библиотеку в поисках упоминания о кицунэ, о лесных духах и хранителях людских селений. Белый или золотистый мех — признак божественности, такие, говорили, приносят удачу и благословение. Шутка ли, что Мадара помог ни за что подобному существу? Просто так. А может, то был просто зверь и старейшина ошибся? Кто знает. У той реки Мадара находил успокоение, подальше от клана и Сенджу, подальше от тренировок и вездесущего аники, который вечно следовал попятам. Нет, Изуну он любил и за его вездесущесть тоже, но иногда Мадара уставал от всего этого. От беспокойства, от ломоты в мышцах после усердных тренировок, от бессонных ночей, проведённых в патрулях и миссиях. Он ставил под сомнение, что ему нравилось быть кем-то вроде сына главы клана шиноби. Он выдохнул, ощущая, как раскалённый воздух дрожит в его горле и опустил танто, слушая звук столкновения цубы и саи. Ко лбу от пота липли волосы, и Мадаре пришлось ладонью зачёсывать чёлку, выравнивая дыхание. Мышцы тянуло от тренировки наедине с собой, а во рту пересохло от использования катона. Мадара проверял всё своё снаряжение, когда краем глаза замечает светлый мех. Он тут же разворачивается, рука ложится на рукоять танто. Это всего лишь лиса, золотистый пушистый мех и настороженные синие глаза. Мадара заставляет себя отпустить рукоять ножа и приседает на колено, позволяя зверю подойти ближе в отсутствие угрозы с его стороны. Влажный холодный нос утыкается в пальцы, Мадара только волевым усилием заставляет себя остаться на месте; он кладёт ладонь на пушистую голову, зарываясь в мех между ушей. Лисица обнюхивает его, водя носом по коже и волосам, что-то ворчит и тявкает. Не то с осуждением, не то просто его приветствуя. Перебирает лапами, бьётся в плечо и подставляет лохматую голову под его ладони всё с большей энергией. — И где же ты была всё это время? — ворчливо спрашивает Мадара, послушно расчёсывая пальцами мех за ушами, лисица кряхтит и подставляется под ласку, выгибается всем телом и трётся, трётся, будто компенсирует всё то, что пропустила. Будто кошка, а не лиса. Мадара хмыкнул, прошёл почти месяц с тех пор, как он отпустил её на волю и не видел больше, двадцать семь дней, если быть точным (нет, он не считал). — Да ты отъелась, — вдруг подмечает Мадара. Казалось, лисица на это замечание обиделась, прошлась когтями по рукам и заворчала пуще прежнего. Это было так… по-домашнему, так привычно, что Мадара не хотел расставаться с этим ощущением. Но однажды, бесцельно болтаясь у реки, он встретил мальчишку.

***

Она всегда была там, наблюдала издалека, порой подходила достаточно близко, чтобы уткнуться влажным тёплым носом в ладонь. Мадара пропускал золотистый мех сквозь пальцы, искал утешения и спокойствия в этом маленьком практически бессильном существе и даже представлял себя на её месте. Таким же маленьким и бессильным перед чем-то бо́льшим, чем ненависть между двумя кланами. И в такие моменты он понимал, насколько глубоко это укоренилось в его народе, в народе Сенджу, во всех людях, что его окружали, начиная отцом и заканчивая младшим братом. Неужели этого больше никто не замечал? Но моменты тишины и спокойствия были более желанны в это время, он вдыхал запахи прелой листвы и тёплого меха, разглядывал, как сияют на солнце золотистые уши и не мог, не имел желания возвращаться. Борьбу он ненавидел искренне, всей душой. Ненавидел ощущение чужой крови на лезвии и рукоятке вакидзаси, ненавидел зуд от песка и пыли на зубах, ненавидел ощущения разогревшихся от пламени доспехов. Тем не менее, он не имел достаточной силы, чтобы отказаться от этого, сбежать от клана и семьи, сбежать от войны и бросить на растерзание всех этих людей, о которых он должен был заботиться. Возможно, это было бы лицемерием, ведь больше всего он желал от всего этого сбежать и закрыться наглухо, чтобы никогда не вспоминать. От войны, от клана, от погибших братьев и кузенов, чьи изломанные тела отпечатались огненным клеймом на сетчатке, раздирали голову, пробуждали то, что считалось великим благословением и оружием победы в руках Учиха. Розовые от крови слёзы приходится унять, чтобы лисица не угваздала его лицо своей слюной в попытке вылизать насухо. — Я в порядке, в порядке. Мадара не знал, говорит ли он это лисице или себе самому. Он не плакал, но боль разрывала череп и вытекала кровавыми слезами вместе с силой, которой боги и демоны наделили его клан. Эта была не та боль, от которой хотелось кричать; от неё хотелось сбежать, скрыться, но не представлялось возможным. Мадара сжимался в комок и не мог заставить себя подняться, прислонившись спиной к сырой коре и прижимая к себе удивительно тихую лисицу. Он сказал всего пару слов, убеждая себя и её в том, что ничего катастрофического не случилось, в основном просто гладил её мех и держал подле себя, впитывая запахи леса и тепло маленького горячего тельца, пряча лицо в подшёрстке. Этого казалось достаточным, чтобы забыться хоть на пару мгновений, пока мысли о войне снова не обуяют разум. Это было правильно в какой-то мере, это было превосходное ощущение спокойствия, которого просто не могло быть в его жизни без этой речки и этого существа. Хаширама стал ещё одной отдушиной, принесшей в его изуродованный войной мир что-то яркое, подобие радости и счастья, когда неизвестность он познал много ближе, чем слепящую глаза реальность. Хаширама был неуклюжим и несдержанным, мечтателем, каким хотел бы быть сам Мадара, но боялся даже помыслить об этом. Боялся мыслей о мире и том, во что может превратиться всё то, что его окружает. Потому он грелся в улыбках Хаширамы, в его мечтах и грёзах о несбыточном, о большой и шумной деревне, где не было ни войн, ни раздоров, где всегда царил мир и покой. Это было так глупо и наивно, что Мадара просто не мог не проникнуться, не привязаться к тому, о чём самому было страшно помыслить. Камень жёг ладонь, Мадара старался не думать о том, что так же жжёт грудину, что жжёт глаза и что-то важное происходит в данный момент. Это было не предательство, в конце концов они оба хранили свои тайны и справедливо было, что оба чувствовали это в данный момент. Но… это было так глупо и так пугающе реально, что не могло быть ничем иным. Хаширама Сенджу. Этого стоило ожидать. Хотя бы потому, что ему просто не могло так свезти найти друга, единомышленника, с которым он мог бы разделить одну мечту на двоих. И вот к чему всё скатилось, ухнуло в пропасть этих тёмных глаз, с горечью глядящих на него с другого берега. — Ты в порядке, нии-сан? Мадара не находит в себе сил на полноценный ответ, только сглатывает в бесплодных попытках избавиться от мерзкого комка в горле и просто кивает, опасаясь смотреть куда-либо, кроме противоположного берега, где ещё пару мгновений назад был Хаширама. Наверное, он должен был чувствовать боль. Но он не чувствовал ничего. Ни тепла, ни холода, ни радости, ни горя — беспросветная пустота, ослепившая его на долгие дни и недели, заставившая со смирением взять в руки клинок и молча сносить всё то, что ему поручали, что приказывали и что запрещали. Никаких прогулок, никаких увёрток и отлыниваний — тренировки, тренировки и бои. Мадара терялся в круговороте из неиссякаемых бойнь и крови, заливающей тёмную влажную землю — в стране Огня дожди были частым явлением. Золотистый лисий хвост следовал за ним, куда бы он ни шёл. Влажный тёплый нос, сухой мех, пахнущий листвой и землёй, огнём и жаром, мелкие коготки, царапающие даже сквозь плотные ткани одежд, умные глаза, следящие за каждым вдохом, за каждой кровавой слезой, венчающей вечный мангёке. Может, робко думал Мадара, это и было его благословением свыше? Вечный молчаливый спутник, не дающий скатиться в пропасть безумия. Кусочек божественной благодати, подаренный ради свершения великой цели. Что ж, в таком случае Мадара готов был мириться с тем, что происходило в его проклятой жизни. И пусть всё катится в ад. Он пожал протянутую Хаширамой ладонь, принимая союз издревле воющих кланов.

***

Так или иначе, но всё сводилось к жжению в груди. Кровавая пелена застилала глаза, грудь раздирало от предательства собственного народа. Что сделал он, чтобы всё обернулось так? Что привело его к тому, что он имеет сейчас? Почему те, кого он и его семья защищали все эти годы, все эти десятилетия кровопролитной войны… Он хотел равенства, он хотел мира и процветания для своих людей, хотел… Впрочем, кому есть дело до его желаний? Он возложил на алтарь всё, что имел. Свой клан, свою семью, свою кровь, свою гордость. И вот его плата? Вот то, чем он был награждён за свои труды? Хаширама казался таким идеальным, таким глупым мечтателем, которому под силу обуздать этот мир и привести их народы к чему-то большему, чем грызня в грязи и кровавой каше на трупах давно павших в их междоусобице. Мадара отступил, с позором и порицанием отступил в тень ото всех людей, оставляя место в израненном теле для надежды на светлое будущее, на солнце, пробившее путь в беспросветных тучах. На то, что Хаширама приведёт Коноху к лучшему… Не к цубе, упирающейся ему в спину. Он должен был что-то чувствовать, онемение, жжение, огонь, растекающийся по венам, сжигающий всю ту привязанность, что он чувствовал к этому человеку. Предательство нельзя назвать предательством, если ты заранее знал, что из этого держания за ручки ничего хорошего не выйдет. Даже если возлагал надежды на то, что этого не случится. Если молил богов и демонов о лучшем исходе. Что ж, вот он, его исход. Заслуженный. Для труса, который не желал ничего менять, не хотел стоять во главе всего этого хаоса и больше всего на свете мечтал сбежать от войны. С каким-то ностальгическим чувством он понимает, что всё вернулось к началу. К вражде, к гибели невинных в резне между более сильными и золоту, обагрённому кровью. Краем глаза Мадара видит, как резко поверхностно вздымаются золотистые бока, и отчасти ему даже завидно — он сам не может сделать ни вдоха, задыхаясь не то от боли, не то от шока. А она дышит заполошно, прижимает к голове уши, жмёт к груди перебитую лапу, но смотрит. О, сколько ужаса в этих глазах, сколько человеческих эмоций в этом маленьком бессильном звере, который не может ничего сделать ради него. Клинок рывком покидает его тело, и Мадара падает на колени, не осознавая, что держался на ногах только за счёт Хаширамы. Ртом идёт кровь, он усмехается дрожащими губами, неотрывно глядя на загнанного зверька. На эти синие глаза, в которых так много ужаса, так много непролитых слёз. Как она оказывается перед ним, Мадара не помнит, вспышка чёрного цвета перед глазами, и вот — тычется в живот, скулит на высокой почти беззвучной ноте, заполошно мечется глазами от раны к лицу. Мадара зарывается ладонью в шерсть между ушей. От крови золотистый мех стал рыжим, кровавым; сейчас он отчётливо видит, как от носа до кончика хвоста наливается огненным красным. Будто напитывается, будто пьёт и пьёт эту кровь наравне с болью и бессилием, злостью от этого бессилия. Мех встаёт дыбом, лисица скалит клыки, по кругу обходя Мадару, вставая за защиту, не давая нанести последний удар. Скалит клыки на Хашираму и с остервенением бьёт хвостом по бокам, держа одну лапу у груди. Огненным цветком раскрываются кроваво-рыжие хвосты. Один, три, пять — Мадара не может их сосчитать, лисица бьёт ими в ярости по бокам и земле, низко рычит, пригибаясь брюхом к земле, будто готовясь к прыжку. Что думает Хаширама, Мадаре плевать. Ему должно быть на это плевать — тем не менее, он поднимает на него глаза через плечо. Там нет ни торжества, ни радости, ни печали — безэмоциональный каменный лик, как на скале с его лицом. Величественный и пустой. Окровавленный клинок занесён над рычащим зверем, Хаширама должен закончить начатое, привести к процветанию и не важно, как много тел придётся закопать под деревом, чтобы общее благо наконец распустило листья и укрыло все свои грехи в их тени. Этого стоило ожидать, мечтатели, в конце концов, не меньшие эгоисты, боящиеся признать, что их цель оправдывает все средства. Так было всегда. Мадара боялся также, но признаёт сейчас. Жаль только, что из-за его бессилия погибнет это бесконечно преданное существо, не оставившее его даже там, где оставил родной брат. Мадара из последних сил отталкивает зверя в сторону, когда огонь расцветает перед глазами. Он до последнего смотрит в тёмные глаза того, кого считал другом, кого ради отдал всего себя. Есть ли там сожаление? Он закрывает глаза.

Победители пишут свою правду, а проигравшие уходят под землю, умалчивая свою.