Falling in

Если быть предельно честным, людей он не знал достаточно близко, чтобы говорить о любви или ненависти, но его мать их любила наравне со своими детьми, одаривала богатыми урожаями, дарила защиту и благословение. Он не понимал, почему им, этим людям, позволено купаться в её любви. Он решил посмотреть. И в итоге оказался там, где оказался. Мир был более жестоким, чем он воображал. В конце концов, не могла его мать так лелеять их, этих существ, просто так. Вероятно, могла. Он не может подняться, его сил не хватает на полное исцеление, а перед глазами стоит кровавая пелена. И сердце, оно стучит в глотке, бухает так часто, что он сбивается со счёта, когда пытается посчитать. А потом слышно чужое сердце. Он видит перед собой человека, детёныша — невысокого, темноволосого, темноглазого. И нож. В его голосе любопытство и сожаление. Он откидывает голову, подставляя шею. Давай, человек, руби. Ты же за этим сюда пришёл. В вас нет ни любви, ни сострадания. Лишь жажда крови и жестокость, не для вас были созданы эти земли. Вы их недос- Ладонь ложится между ушей, зарывается в окровавленный мех. Ребёнок его пощадил. Приласкал, обогрел, позволил исцелиться и восстановить силы, делился едой и лаской. Тогда он подумал, возможно, не все они такие? Возможно, его мать так любила именно этих людей? Не всех, не всегда — но любила и приносила им свои дары и милость. Человек интереснее, чем кажется. У него тёплые руки, но странный взгляд. Он холоден и в то же время жарок, как раскалённые угли. Он глядит на него с неприкрытой заботой, зарывается пальцами в мех и разговаривает о тяжёлых и печальных вещах, делится теплом и сокровенными мыслями, обнажает душу на рассмотрение и прижимает к груди. Говорит об отце и братьях, говорит о матери, которую он не помнит, а также о войне. О том, как ему это всё претит, о том, как он хочет, но не может уйти. Он наблюдает, ластится к тёплым сухим ладоням и дарит своё благословение — этот человек заслужил, а это лишь малое, что он может ему подарить. Удачу и силу, особую ауру, которой будут подчиняться более слабые, за которой потянутся и поддержат его. Детёныш растёт, растёт и тьма внутри его глаз, а потом начинает сочиться солёной кровью. Он слизывает её с его щёк, утешающе ворчит и тычется лбом в грудину. Он чувствует запахи смерти, чувствует запахи огня и металла, но не может ничего сделать. Потому продолжает наблюдать. За этим детёнышем и ещё одним, они встречаются у берегов реки и разговаривают обо всём на свете, кроме войны и семьи. Он наблюдает и продолжает дарить благословение, разменивая все свои силы на то, чтобы сберечь этого человека. Чтобы в один момент понять, что сил на то, чтобы защитить его, больше нет. Он скулит, бросается в ноги, своим телом лезет наперекор бойне. Одним ударом его откидывают с такой силой, что в голове звенит, а правая лапа оказывается не то вывихнутой, не то сломанной. Ему остаётся лишь поджимать уши, скулить и с ужасом глядеть на торчащий из его живота клинок. От его крови его мех становится бурым, с каждой каплей, с каждым биением сердца и рваным булькающим вздохом — алеет, наливается красным, а в груди расползается ненависть. С каждой каплей его драгоценной крови в нём самом поднимается сила, он черпает её из ненависти и страха, из ужаса, каким он охвачен полностью — он не ведает, что творит, не понимает, не осознаёт, как смотрит на мир не с привычного низа, а поверх деревьев, поверх букашки, которая посмела-! За спиной вьётся веер огненно-красных хвостов. Этой силы недостаточно. Силы никогда не бывает достаточно, в один момент она бурлит под кожей, не находя выхода, а в другой её уже едва ли хватает на то, чтобы дышать. Он рычит и скулит, воет, вкладывая всю свою ненависть и злобу в каждый звук, скребёт когтями и рявкает на красноволосую женщину, которая со смирением глядит на него снизу вверх. Химе крововолосого клана, кому покровительствует его мать, отвернувшаяся от него самого. В нём не осталось ничего божественного, его шерсть потемнела, побурела, будто венозная кровь, его глаза полыхают горячими углями, ни единой синей крапинки. Он — средоточие людской ненависти и предательства, её свидетель, тот, кто платит жалким мелким людишкам той же монетой. Око за око, вот только его это вернуть не сможет. И это злит лишь сильнее, топит в отчаянии и ненависти уже к самому себе. Между ним и миром стоит лишь один-единственный человек и вязи фуин на её смертном теле. Мито Узумаки. Казалось, она понимала больше, чем дурак Хаширама. Она понимала много больше своего мужа, видела больше, знала больше и принимала правду такой, какой она и была. Может, она не знала всех деталей, не знала, как именно он стал тем, кем он стал, но она не испытывала перед ним ни страха, ни злости. Смирение, некое уважение и даже отчасти благоговение перед силой, перед тем, кем он являлся где-то глубоко внутри, под кровавой шерстью, под ненавистью и болью в глазах. Он рычит на неё, рявкает, чтобы убиралась и не смела приходить снова, выкидывая во внешний мир из подсознания. Мито продолжает приходить. Она кротка и тиха с ним, наблюдает и однажды осмеливается подойти достаточно близко, чтобы он её раздавил без усилий. Лапы не двигаются с места. Уши поджимаются, а из горла скользкой змеёй выходит болезненный скулёж. Она его гладит, приглаживает кровавый мех, глядит в кровавые глаза и пускает своими словами кровь. — Мне жаль. Она приходит и уходит, порой просто сидит у лап на холодном каменном полу, потом осмеливается забраться на бок, потом на голову, устроившись между ушей. Мито напевала ему людские песни, детские колыбельные и просто мурлыкала мелодии под нос, пропуская густой тёмный мех между пальцев. Говорила о том, что было на сердце, рассказывала о непутёвом муже, о детях и внуках, о ворчливых задницах старейшинах и том, как ей надоели их хмурые рожи, как она хотела бы сбежать куда-нибудь подальше. Каждый раз у него щемило на сердце, каждый раз в её глазах он видел то, что видел в других глазах. Мито ему было искренне жаль. И за то, чьей она была женой, и за то, что собственный клан отдал её на откуп ради мира, и за то, что людям отмерен короткий срок. Он искренне скорбел, искренне болел и просил, умолял свою мать за её душу, хотя она вряд ли его будет слушать. Падшие божества не достойны чести быть услышанными. Он поджимает уши, опускает глаза на фигурку в своих лапах. Его хвосты плетьми опали на пол. Он касается влажным носом чужой головы, выдыхает клочок своих сил, даря подобие благословения. Искорку, чтобы подарить ей жизнь, подарить последние мгновения рядом с детьми и внуками, молит мать о том, чтобы она дала ей ещё немного. — Мне жаль, Мито Узумаки. В ответ уже старуха улыбается, всё ещё красноволосая, всё ещё бодрая, всё ещё гордая, но сил её едва ли хватает, чтобы подпитывать печати. — Я рада, что была знакома с тобой, Лис, — она склоняет голову, мягко улыбается, приглаживает его усы и целует в нос. У него снова в груди ворочается горький комок страха. Он сглатывает, словно нехотя говорит: — Моё имя-

***

Эта девчонка, Кушина, не знала и доли того, что знала Мито. Не обладала ни сдержанностью, ни проницательностью, ни желанием знать то, что скрыто от глаз. Она была раздражающей, чрезмерно… мерзкой в этом своём чувстве справедливости. Она казалась Хаширамой в его худших проявлениях, такая нарочито благородная. Не настолько, чтоб бить в спину, но близко к тому, чтобы прогибать людей под себя и свои идеалы. Она верила, что в мире нет места ни злобе, ни ненависти. Где нет места ему самому. Распяла на огненном железном шаре, стриножила, прибила каждый его хвост, сковала в цепи, надеясь ослабить и удержать. Тянула из него силы, использовала по своему усмотрению. Чем не Хаширама? Одно лицо за приветливой улыбкой и разными оболочками. Ради благой цели, неважно, что скрыто в тени, они не будут смотреть на грязь под ногами. Что ж, он подождёт. У него нет ничего, кроме времени.

***

Снова он видит мир своими собственными глазами, сжимает кулачки и булькает, растирая пухлые щёки. Ему тесно, ему некомфортно и жарко, а ещё холодно, он не может ни говорить, ни ходить, ни видеть нормально. Но может чувствовать ненависть. Кушина так хотела оградить весь мир от воплощения злобы, а в итоге разожгла новый его очаг. Ему не нравится то, что он видит. Не нравится чувствовать то, что он чувствует. Когда-то о нём заботились, когда-то его ласкали и воспитывали по мере возможного. Человеческие детёныши нежны и хрупки по своей природе, но его мать была с ним в десятки, в сотни раз более заботлива, чем все эти люди. Но это его творение, отчасти его наследие — разве вправе он разрушать его мечты? Они сами себя погубят, а он лишь посмотрит на то, как горит их мир. Потому он отворачивается от них, сидит в тенях и глядит, наблюдает за тем, как они гибнут, как жертвуют собой, как брат идёт на брата, потому что так правильно, потому что так будет лучше. Идеалист или просто не знает, что творит? Мальчик падает от гендзюцу, словно подкошенный, а его брат, покрытый кровью родного клана, скрывается в тенях. О, он понял. Идеалист, который не ведает, что творит. Ноги сами ведут его к детёнышу, он поднимает его на закорки, тащит к госпиталю и оставляет на пороге, хорошенько подолбив в двери. И наблюдает, как медики подскакивают, на перебой кричат друг другу и связываются с АНБУ, как поднимается шумиха и собираются группы спасателей и разведчиков. Неохотно АНБУ отправляют в погоню, с запозданием, с нарочитой небрежностью, что закрадывается червячок сомнения в том, что идеалист пошёл на это по собственной воле. Как хрупки эти люди, ему не пришлось даже подталкивать их — они сами находят свой неизбежный конец. И их ему нисколько не жаль. Прошли те времена, когда он открывал своё сердце людям, когда позволял им себя узнать. Этот детёныш был очень похож на Мадару. Конечно, на мордашку так больше его младший братец, но если смотреть краем глаза, прищурившись и сквозь густую листву и больничные занавески — Мадара. Может, отчаяние и боль внутри него, может тьма, обузданная необходимостью, может, слабость, запертая на тысячу замков, куда ни единой душонке не позволено войти. Он видел в этом мальчишке его. Потому подошёл. Там, на берегу у озера, застал в одиночестве. Помост пах жжёным деревом и теплом, а от близкой воды тянуло тиной и сыростью. Он присел рядом и представился — впервые с тех самых пор, как открыл глаза, с тех самых пор, как получил своё имя от матери (не этого тела, но навязать Кушине пару мыслей было несложно), как поделился с Мито. — Наруто. Мальчишка насупился, промолчал, но взгляд его, тёмный, болезненный, сказал о многом. Я не хочу боли. Я не хочу предательства. Не хочу слабости и бессилия. — …сильнейший шиноби! — вдруг вырывается из глотки. — И я стану следующим Хокаге! В черноте этих фамильных глаз вспыхнул огонь, столь же тёмный, столь же жаркий, как Аматерасу. — Не в мою смену, добе! Может, это стоило того. Может, пора было отпустить ноющее чувство в грудине, оборванную нить, истлевающую всё ближе и ближе к внутренностям. Наруто цеплялся за неё, цеплялся за эту призрачную связь с существом, которое мог по праву считать своим, что не искало в нём ни силы, ни божественной благодати. Кто сочувствовал, кто просто был рядом и... От дрожащей улыбки болели губы и слезились глаза. Казалось, и это маленькое существо делало тоже самое. Он, этот малыш Учиха, не искал в нём ни силы, ни славы, ничего, кроме привязанности и опоры, не пытался использовать — принимал как данность в своей жизни, делился крупицами счастья и горести, цеплялся за него, как цеплялся он сам. И Наруто решил поверить, решил не отпускать — этого детёныша, этого Учиху он точно не пустит в пропасть. Как легко было сказать, как легко было просто допустить мысль о том, что случилось когда-то давно или вообще не случалось. Он цеплялся, из всех своих сил, из всех доступных и подвластных ему на тот момент — не удержал. Царапал землю, грёб изодранными пальцами, ловил капли дождя в ладони вместе с чужими горькими слезами и плакал сам — не удержал. Утекло сквозь пальцы дождём и солью. Бессилие, он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Старался бежать следом, не мог бежать — полз, не мог ползти — смотрел, наблюдал безучастно, как тени становятся всё длиннее, а силуэты меньше и меньше. Не удержал, не сберёг. Снова. Это его наказание? За то, что привязал себя к человеку? Что позволил себе быть рядом, стать одним из них? Что делился своими силами? За это? Он продолжал, вгрызался в землю зубами, изломанными пальцами хватался за остатки былых сил, иссушал себя, лишь бы увидеть конец, лишь бы защитить. Он ради него встал на колени, терпел боль и презрение, познал всё то, что познал когда-то Мадара — боль и предательство, замораживающее изнутри, бегущее по венам кипящим маслом в контрасте, сбивающем с толку. Познал бессилие и страх, познал горечь, сжигающую язык. И видел в этом человеке, темноволосом темноглазом мальчике, стоящем с ним бок о бок, спина к спине — того, кого не смог сберечь. Ни от тьмы, ни от бездны, ощерившейся на них обоих кровавой войной. А потом он. Будто не прошло всех этих лет. Бумажная оболочка с заточённой в ней кровью и плотью, со взглядом, полным торжества и скорби, желанием вернуть всё то, что он потерял. Сколь многого он желал и сколь многим пожертвовал. И сколь низко он пал, чтобы возвеличить свой народ, который сверг своего правителя и скатился в бездну вслед за ним. Это было равноценно, это было ожидаемо — Мадара сам поспособствовал этому, послав ещё одного обманутого мальчика на верную смерть. Круг злости и ненависти, запущенный одним-единственным толчком цубы в спину. Его глаза, безжизненные тёмные провалы, находят его собственные, вновь синие, полные той же тьмы знания того, чего знать они оба не должны были. Один удар сердца и уши из чакры прижимаются к голове — не признал, не увидел никого большего, чем своего врага. Иглой по трахее прошёлся холод, сковал мышцы, сбил дыхание. Что же, он невесело оскалился, теперь они другие, совершенно иные люди. Земля и небо поменялись местами, огонь не жжёт, вода не мочит. И они, падшее божество и человек, обратившийся демоном. Всего пара невысказанных ранее слов: — Мне жаль, Мадара. На грани шёпота, на грани дрожащего выдоха и рваного вдоха. Глаза в глаза. Бумажное лицо не меняется, не сдвигается ни на гран, но кровь вскипает, заставляет оболочку трещать по швам. Что не смог сберечь, что не смог укрыть, что не смог защитить, что вынужден предать. Хвосты раскрываются за спиной огненным веером, все девять, они полны силы, последней, вложенной до остатка, не растраченной на благословения, по крупицам собранной за все эти годы. То, что он хотел защитить, должно быть уничтожено ради того, что он защищает сейчас. Конкретный человек в обмен на конкретного человека. Каково оно, а? От бессилия и страха в горле встревает ком, изо рта рвётся скулёж, который он проглатывает. Что ж. Это его наказание. Это то, где он должен окончательно пасть.