Сильнее правил

Правило девяти часов соблюдается в Облачных Глубинах неукоснительно. Лань Сичэнь подчиняется ему, как и всегда, хотя меньше всего на свете сейчас хочет спать. Он вытягивается на ложе, вспоминая собственную первую ночную охоту и убеждая себя, что Лань Чжань — лучший из учеников Ордена, и никакой опасности нет. На первый самостоятельный выход адептам никогда не дают сложных заданий, и все же он многое отдал бы за то, чтобы сейчас идти вместе с братом по ночному лесу, чутко ловя малейший шорох, а не лежать без сна, напрасно стараясь унять тревогу.       Правила Ордена предписывают медитацию для тех, кто не может уснуть, и Лань Сичэнь садится на циновку у кровати, погружаясь в самосозерцание. Его не зря называют лучшим в своем поколении — дыхание постепенно выравнивается, и растревоженные мысли подчиняются ровному течению духовной энергии. Минута тянется за минутой, и ночная темнота едва начинает сменяться предрассветным сумраком, когда легкий шорох открывающейся двери выдергивает его в реальность. Лань Сичэнь открывает глаза и одним движением поднимается навстречу брату. Взгляд стремительно обегает стройную фигуру — не ранен ли? — и с облегчением останавливается на родном лице. Лань Чжань сдержан, как всегда, и только Лань Сичэню, который с самого детства читает брата, как открытую книгу, виден блеск глаз, выдающий еще не до конца схлынувшее оживление.       — Охота моего брата была успешной? — он улыбается Лань Чжаню, и тот коротко кивает в ответ. Его движения чуть резче обычного, и Лань Сичэнь вдруг словно видит его в первый раз: такого взрослого — будто всего за одну ночь брат из подростка превратился в юношу — и такого прекрасного. К своей собственной красоте Лань Хуань относится спокойно, как к чему-то само собой разумеющемуся, но братом он любуется, словно драгоценной статуей.       — Трое, — неожиданно говорит Лань Чжань, и Лань Сичэнь чувствует радостное удивление — он сам когда-то на своей первой охоте убил только двух гулей.       — Мой брат действительно лучший, — он говорит это совершенно искренне, — Я горжусь тобой.       В глубине золотых глаз искрами вспыхивает радость, и губы Лань Чжаня трогает слабая тень улыбки. Мало кто в Облачных Глубинах может похвастаться, что видел его улыбку хоть раз в жизни, и Лань Сичэнь ловит ее, как драгоценный дар, впитывает всем сердцем. Радость Лань Чжаня передается и ему. Он с ответной улыбкой делает шаг вперед и обнимает его за плечи. Как же давно он не прикасался к брату, считая его слишком взрослым для подобных нежностей! И как же ошибался, считая, что Лань Чжаню это уже не нужно. Потому что тот замирает на мгновение, а потом поднимает руки и сам осторожно обнимает Лань Сичэня в ответ. Подобные моменты близости исчезающе редки — и оттого стократ ценнее. Легкий привычный аромат сандала смешан сейчас с запахом дождя и лесной прели. Поддавшись порыву, Лань Сичэнь привлекает брата к себе и ласково целует его в лоб. Кожа у Лань Чжаня прохладная и шелковистая, касание не хочется прерывать, и губы сами соскальзывают ниже, легко целуют переносицу, глаза, проходятся по скуле. Пальцы брата чуть сильнее сжимаются на его плечах, и Лань Сичэня внезапно словно окатывает кипятком изнутри, от осознания, что именно он делает. От того, что годами таящееся в самой глубине души — скрытое, запретное, то, что даже в мыслях никогда не обретало имени — едва не вырвалось на свободу. Он на мгновение цепенеет, но руки брата обнимают его, и отшатнуться или выпустить его из объятий сейчас — немыслимо. И Лань Сичэнь продолжает прижимать Лань Чжаня к себе, лишь едва-едва отстранив лицо, и молясь всем богам, чтобы стук сердца, которое колотится в груди так, что кажется его слышно даже за стенами цзинши, не выдал его с головой. Чтобы брат не оттолкнул его — с ужасом и отвращением. И когда ему начинает казаться, что все обошлось, Лань Чжань вдруг поднимает голову, и теплые губы невесомо притрагиваются к его собственным. В глазах брата нет ни страха, ни смятения — только свет.       Все правила и наставления, которым Первый Нефрит, краса и гордость Ордена, неукоснительно следовал всю свою жизнь, рассыпаются горстью праха, в один миг оказываются где-то далеко за гранью реальности — и Лань Сичэнь тонет в этом свете. Он покрывает лицо Лань Чжаня короткими поцелуями, вновь и вновь касаясь тонких губ, и даже не догадывается, что точно такой же свет сейчас льется из его собственных глаз. Лишь чувствует, как от каждого прикосновения разбегается по телу жгучее невидимое пламя. Лань Чжань поднимает руку, кончиками пальцев проводит по его щеке — и Лань Сичэнь, задохнувшись, сразу же выпускает его.       Лань Чжань не опускает взгляд. Его лицо неподвижно, но глаза полыхают огнем.       В звенящей тишине слышно, как потрескивает догорающий фитиль в бумажном фонаре.       — Я должен доложить учителю о результатах охоты, — голос Лань Чжаня звучит очень тихо. — Старший брат разрешит мне навестить его вечером?       Лань Сичэнь на мгновение прикрывает глаза: сейчас его слово решит всё — для них обоих. Необходимо отказать, сослаться на занятость, поручение дяди — да на что угодно! — и больше никогда. Не приближаться, не касаться, не смотреть. Лань Сичэнь до боли прикусывает губу. Это единственно верное решение, честное и правильное. Брат всегда шел за ним без тени сомнения. А сейчас эта привычка заставила его ответить на столь непозволительное поведение.       Лань Чжань неожиданно поднимает руки к голове. Черные пряди густой волной рассыпаются по плечам, и в ладонь Лань Сичэня ложится лента. Происходящее кажется сном — невозможным, несбыточным, от короткого прикосновения все тело прошивает дрожью, на миг сбивается сердце. Брат смотрит на него светло и прямо, и взгляд невозможно отвести.       Словно во сне Лань Сичэнь стягивает собственную ленту и вкладывает ее в тонкие пальцы.       — Конечно. Я буду ждать.