Сильнее правил

      День для Лань Сичэня проходит как в бреду. Время то растягивается тягучей смолой, то несется вскачь, не оставляя возможности остановиться и в полной мере осознать случившееся. Несколько раз он ловит себя на мысли, что все, произошедшее ночью в цзинши — не более чем морок, наваждение, злая шутка измученного тревогой разума.       Но в памяти с беспощадной отчетливостью стоят золотые глаза, губы помнят прохладный шелк кожи, и от воспоминаний лицо начинает гореть. Лань Сичэнь на миг прикрывает глаза. В какую бездну он утянул за собой брата, и чем теперь обернется его слабость для них обоих?       Чужая лента холодит лоб, ни на минуту не позволяя забыть о принятом решении. Долгие годы он безмолвно любовался красотой, силой и чистотой, даже в мыслях не позволяя себе лишнего. А Лань Чжань? На тренировках, на занятиях, во время бесед — как часто он видел в его глазах восхищение? Почему всегда списывал это на гордость, уважение к старшему, так и не разглядев за почтением нечто куда более серьезное? Привык понимать Лань Чжаня без слов — а самого важного, выходит, так и не увидел.       Ветер подхватывает край ленты, словно насмехаясь, бросает ему в лицо. Лань Сичэнь ловит ее, на миг прижимает к губам.       Нет.       Он ни о чем не жалеет. Он отдал ленту по зову сердца, и в глубине души точно знает, что не смог бы отдать ее никому другому. Но это безумие, нарушающее все мыслимые и немыслимые законы, надо остановить сейчас, пока не стало слишком поздно.        * * *       К вечеру небо заволакивают тяжелые тучи, ускоряющие наступление сумерек, и начинается дождь. Крупные тяжелые капли барабанят по крыше, тонкими струйками стекают вниз, собираются в лужи на мощеных белым камнем дорожках. Негромко посвистывает закипающий чайник на жаровне — «шум ветра в ветвях сосен», самое время снимать его с огня. Такая вода лучше всего раскрывает аромат чая, но Лань Сичэнь продолжает сидеть в странном оцепенении. Пальцы непроизвольно перебирают ленту, а взгляд бесцельно скользит с одного предмета на другой, нигде не задерживаясь надолго. В этот раз легкие шаги за окном он слышит заранее, и безотчетно выпрямляет спину еще сильнее.       Лань Чжань кланяется от порога — капли дождя россыпью блестят в черных волосах.       — Приветствую старшего брата, — лицо сохраняет привычную сдержанность, но глаза у него словно светятся изнутри.       — Я ждал тебя, — улыбка получается вымученной, но брат слишком счастлив, чтобы заметить это. Повинуясь приглашающему жесту бесшумно подходит, опускается на подушку рядом. Лань Сичэнь снимает с жаровни все-таки закипевший по его вине чайник, отставляет его остывать. Тщательно отмеряет нужное количество листьев, добавляет несколько стебельков мяты, заваривает. Лань Чжань принимает чашку из его рук, слегка задевая кожу кончиками пальцев. Лань Сичэнь опускает глаза в собственную чашку, и кажется впервые в жизни не знает, с чего начать разговор.       — Лань Чжань, — какой, оказывается, тонкий узор вьется по самой кромке, никогда не обращал внимания, — я горжусь тобой, — он наконец заставляет себя поднять взгляд. — И счастлив носить твою ленту. Мы… будем вместе теперь, навсегда.       Лань Чжань смотрит на него, не отрываясь, потом осторожно тянется вперед. Лань Сичэнь ожидал этого, и только поэтому ему удается не вздрогнуть, не потянуться навстречу самому, послав к гуям все доводы разума.       — Нам… не стоит впредь прикасаться друг к другу, — он осторожно отводит руку брата, — Так будет лучше.       Лань Чжань замирает и, кажется, даже перестает дышать. Золотые глаза расширяются, наполняются растерянностью и болью. Прекрасные черты на миг искажаются, но это длится не дольше двух ударов сердца. Лицо Лань Чжаня вновь становится замкнутым, безукоризненным и холодным, как у статуи. Он еще мгновение медлит, потом ставит чашку и одним отточенным движением поднимается на ноги. Склоняет голову в поклоне.       — Прошу прощения у старшего брата, что побеспокоил его своим визитом, — глаз он больше не поднимает.       До двери — пять шагов, и Лань Сичэнь не выдерживает уже на втором. Срывается с места, загораживает дорогу.       — А-Чжань!       Смотрит на плотно сжатые губы, чувствуя, как что-то рвется внутри. В глазах у Лань Чжаня ледяная стена, навсегда — он понимает это с необыкновенной ясностью — отделяющая его от самого дорогого человека на свете.       — Прости, — он выдыхает это едва слышно, — прости меня.       Лань Чжань не смотрит на него, глаза упрямо опущены вниз, а дрогнувшие губы сжимаются еще сильнее.       — Не уходи, прошу, — он кладет руки брату на плечи, и чувствует, как тот вздрагивает от прикосновения, — Я не смогу без тебя. Не уходи, — он притягивает Лань Чжаня к себе, чувствуя, как неохотно подчиняется напряженное тело, прижимает сильнее. Лань Чжань не отвечает, только грудь тяжело вздымается под белым шелком. Лань Сичэнь зарывается руками в волосы брата, не заботясь о сохранности прически, обхватывает ладонями его лицо, заставляя поднять голову, смотрит в глаза, в которых сквозь ледяную толщу снова проступает боль.       — Я люблю тебя. Только тебя, — он прижимается лбом ко лбу и обессиленно закрывает глаза.