То, что всегда с тобой

Время шло, протекая безвозвратно. Заметен его бег был, конечно, и над Яргородским княжеством. В прошедшие годы князю Лютобору Мстиславичу еще неоднократно доводилось сражаться с лугиями. Иногда успешно, иногда - не очень. Навсегда была потеряна, например, крепость Трехрогая, под которой некогда погиб его отец. Но и поражения наряду с победами закалили князя Лютобора, сделали из него опытного воина и государственного мужа. К зрелым годам он заслуженно имел славу опытного полководца, знающего все военные хитрости. Лугии, которых он не раз заставал врасплох, называли его коварным, говорили, что он всего добивается одним лишь колдовством. Впрочем, и свои яргородцы истово верили в волшебный дар своего князя. Называли его то Вещим, то Волчьим Князем: никто толком не знал, откуда взялись волки, огромные и почти неуязвимые, что сопровождали Лютобора в сражениях, и люди думали, что он призывает их своим чародейством. Он никого не старался разубеждать, и не открывал лишнего. Хотя стая и вправду ему сильно помогала, что правда, то правда. Оборотни - не только отличные воины, но и превосходные разведчики, что в одном, что в другом облике. Если Лютобор видел или предчувствовал нечто важное, волкодлаки мчались туда и выясняли все доподлинно гораздо быстрее и надежнее, чем могли бы обычные люди. Это они научили яргородского князя, что на войне, после соотношения сил и подготовки, важнее всего разведка. Даже более слабое войско может одолеть многочисленное, если узнает наперед его слабые места и использует их с толком. Окружающая местность, погода, яма на дороге - все это могло быть использовано для войны. Но не только военными союзниками были для Лютобора Яргородского оборотни. Прежде всего они - его братья, родичи, как и он, потомки приморских князей. Они понимали его как никто, и с ними он мог быть откровенней, чем с другими. И, конечно, была Отрада. Его радость, надежная подруга, верная соратница на протяжении вот уже двенадцати лет. Они любили друг друга с каждым часом все сильнее, встречаясь ли тайно в лесном Логове, или противостоя общему врагу. Она была настоящей волчицей - нежной и верной до погребального костра с теми, кого любит, свирепой и неукротимой с врагами. Ничто не могло омрачить жизнь им с Лютобором, даже отсутствие детей. Отрада принимала зелья, чтобы не забеременнеть, опасаясь рожать детей от кровосмешения. Оборотни чтили родство гораздо больше людей, да ведь и поколений с ее стороны до общих с ним предков прошло меньше. Здесь Лютобор не мог повлиять на жену: начиналась грань, где за гладкой кожей и шелковистыми волосами грозно скалились волчьи клыки. Конечно, его беспокоило, что годы идут, а он и Яргородское княжество еще не имеют наследников. Но не настолько, как мог бы на его месте тревожиться иной князь, готовый даже при любимой жене взять вторую, лишь бы получить сыновей. Некое пока еще неясное предчувствие подсказывало ему, что здесь не надо ускорять события, все решится, когда угодно будет Богам. Хотя пророчеств на этот счет не было, но он и без того догадывался: не о том ему думать надлежит. Сперва нужно, чтобы Яргородское княжество вообще сохранилось. Быть может, такое ощущение вызывалось тем, что обстановка на Яргородщине менялась, и не в лучшую сторону. Пока еще первые признаки были едва заметны, как еле видные глазу трещинки на крепком льду. Каждая новая победа над лугиями давалась тяжелей предыдущей. Все больше семей, потерявших кормильца, приезжали в город или кое-как перебивались в деревне. Князю Лютобору случалось встречать тощих детей-оборванцев с вечно голодными и уже озлобленными глазами, когда проезжал по городским улицам. И он знал, что ничем не может помочь этим детям, отцы которых, вполне вероятно, погибли в сражениях под его началом. Часть военной добычи, как обычно, делили между семьями павших ратников. Но добычи было слишком мало, чтобы насытить всех, а голодных ртов - все больше. Стали падать и урожаи. Нет, хлеб-то родился на яргородской земле по-прежнему, только рук, чтобы его сеять, растить и убирать, не хватало. Взамен погибших не успевало подрасти новое поколение. Яргородщина безлюдела и нищала. Меньше хлеба - меньше и кун поступало в княжескую казну, и без того сильно потраченную постоянными войнами. Даже не прибегая к дару предвидения, Лютобор понимал: еще немного, и он не сможет ни собрать, ни снарядить войско, способное отразить натиск лугиев. И тогда те сомнут Яргород. Он беседовал, вместе и порознь, с самыми знающими людьми княжества: опытными казначеями, управителями, купцами, что могли подсказать, как наполнить казну. Ответ все давали примерно одинаковый: корень зла - в затяжных войнах. Если бы Яргороду хоть несколько спокойных лет, люди смогли бы работать и рожать детей, и казна бы тоже пополнилась. Беда в том, что лугии, почувствовать их слабость, не собирались подарить яргородцам и короткой передышки. Они видели, что долгожданная цель близка, и напирали все решительней. Средства остановить их, если не навсегда, то хоть на длительное время, никто из княжеских советников не знал. Они сами многозначительно глядели на него, на спрашивая прямо - все же он и вправду советовался с людьми отнюдь не глупыми, - но мысленно, казалось, спрашивали: "Ты же ведун! Почему не найдешь средства одолеть врага?" Лютобор только молчаливо усмехался их невысказанному упреку. Он-то понимал, что никакое чародейство не заменит боевой силы, одушевленной любовью к родине и готовой на все ради победы. И не должно такого быть, чтобы один человек действовал вместо тысяч других. А если бы случилось, пошло бы лишь во вред. Он мог своим даром помогать общему делу, но не одолеть им целое государство. Но в таком случае, что останется ему делать?.. Когда он, сидя с волкодлаками у костра в лесу, увидел среди трещавших языков пламени, что лугии вновь прорвались с заката, наведя мост через Искру, сразу помрачнел. Только вчера он видел во сне Ярину-Рысь, как она была в плену у свирепого аллеманского барона, что на потеху своим гостям вынудил ее сражаться с леопардом. Но на сей раз во сне почему-то все было по-другому, чем он помнил. Леопард ухватил перекинувшуюся Ярину и полосовал ее когтями, и они катались по полу с диким ревом, шипением и воем. А затем открылась яма, полная огня, и они оба с воплем ужаса канули туда. На одно мгновение оборотница застыла черным силуэтом над огненной бездной. И голова ее при этом показалась Лютобору волчьей, не рысьей. Сон этот сразу показался ему зловещим, а, узнав о новом нападении, он не мог скрыть тревоги от чутких оборотней. Нет, не просто тревоги, в то-то и дело. Он не предчувствовал, он точно знал, что должно быть, и точно так же знал, что ничего не сможет изменить. Впервые он готов был проклясть свой дар и хотел быть как обычные люди. В раздираемой в клочья душе все выло, как попавший в ловушку зверь, сознавая, что ему не вырваться. Он тяжело дышал, не в состоянии говорить, горло будто стиснули невидимые руки. Вдруг он горячими, как в лихорадке, руками ухватил Отраду за плечи и проговорил, не стесняясь никого в эту минуту: - Отрада, не ходи с нами на войну! Не ходи! Она знала, конечно, что ее муж не станет тревожиться попусту. А сейчас, чувствуя пожиравшую его волну тоски и страха, поняла, что он что-то видел по поводу нее. Но не дрогнула, лишь сама в ответ обняла Лютобора, придвинувшись ближе. Он навсегда запомнил ее лицо в тот миг - спокойное, без улыбки, но и без печали. Только янтарные глаза ее сделались горячими, точно расплавленные солнцем. - Я не могу остаться в стороне, когда мои самые близкие люди сражаются. Прости, мой муж и князь, но тут ты не властен приказывать мне. Случится лишь то, что нам отмерено Богами. Глядя на них, слившихся в объятии, Храбр беззвучно поднялся с места и сделал остальным знак оставить их одних. Отойдя подальше, поманил Кошачье Ухо и совсем молодого оборотня - своего подросшего сына Пятнышко. - Вперед, на разведку! Ройтесь кротами, ползите ужами, но чтобы о лугиях мы знали не меньше, чем они сами о себе! Молодые оборотни скрылись в лесу бесшумно, как тени. Храбр с сочувствием поглядел на сестру и ее мужа. Они не размыкали объятий, устроившись полусидя около дубового ствола. Казалось, каждый из них чувствует, что, если разомкнуть руки, другой сразу исчезнет. Храбр услышал еще, как Лютобор простонал, как раненый, сквозь сомкнутые зубы: - Я не могу запретить тебе сражаться! Пусть свершится судьба... На войну он поехал, взяв себя в руки, невозмутимым и суровым, как обычно. Только за эти дни, казалось, постарел на десять лет. Когда распоряжался созванным войском, оживлялся, но, стоило остаться одному, предчувствия вновь начинали мучить его. Воевода Ясень, подъехав к князю, даже испугался, увидев его лицо - белую безжизненную маску, а глаза - как у приговоренного к смерти. - Что случилось с тобой? Не веришь в победу нашу? - поинтересовался он, стараясь говорить веселее. Лютобор поднял голову. В синих глазах мелькнул отблеск стали. - Нет. В этот раз еще одержать победу сможем, - он не заметил, как сделал ударение на слове: "В этот". Обернулся, глядя на тянувшееся позади войско, на обоз с провиантом, с тяжелыми доспехами и оружием. Проехал назад на темном белогривом Беркуте, призывая войско двигаться быстрей. Лугии расположились лагерем у широкой излучины Искры, возле деревни Перепелиной. Лагерь устроили по всем правилам, успели обнести его земляным валом и оградой из перевернутых возов, поставленных друг на друга. Попробуй-ка захвати такое укрепление, даже с помощью камнеметов не самое простое дело. Ну да лугии сидеть в осаде долго не любят, им привольнее сражаться в чистом поле. Лютобор решил их выманить. Устроившись лагерем в окрестностях Перепелиной, велел своим воинам дразнить противника. Теперь лучшие яргородские витязи подолгу красовались под самым лугийским лагерем. Состязались в стрельбе из лука, установив мишени так, что лугийцы могли бы сами при желании попасть в них. Разъезжали верхом, гордясь своим умением править конями, выделывали с ними разные трюки. Соревновались, кто лучше владеет мечом и копьем. Как будто и не было рядом их врагов. Но горделивые лугии не могли, конечно, стерпеть такого пренебрежения, как и думал князь Лютобор. Как-то поутру в поле выехали двое яргородцев - это были Велимир с Велигневом, возмужавшие, но не утратившие с возрастом огненно-рыжих волос, равно как задорного нрава и горячей привязанности друг к другу. Но тут же на них вылетели два лугийца в богатых доспехах, а позади зачинщиков едва осаживали коней еще с десяток воинов. Видно было, что им очень хочется тоже вступить в бой, но приходилось ждать, раз уж противников всего двое. - Вы сюда сражаться пришли? Ну так сражайтесь, а не скоморшничайте! - на довольно чистом сварожском наречии взревел противник Велимира, выхватив саблю. Тот отбил удар, легко развернувшись на рыжем, как и у брата, коне, и усмехнулся: - Мы и пришли сражаться, но вот противник почему-то не показывается. - Развлекаемся как можем, - пропыхтел Велигнев, сражаясь со своим лугийцем. - Не наша вина, что вы все прячетесь. - Передайте милостивым панам, что мы... - Ждем их в гости, как только перестанут прятаться под телеги. - Пся крев! Вы нас считаете трусами! - вырвалось у одного и у другого лугийца, и они напали на близнецов с таким ожесточением, что смолкла всякая речь, слышался только яростный грохот железа. И яргородское, и лугийское воинство приготовились, но ждали, чем закончится двойной поединок. И вот Велигнев в азарте битвы подался слишком близко к противнику, открывшись перед ним. Стремительное лезвие сабли пролетело, как крыло стрижа, распороло стальные кольца доспеха, вонзилось глубоко в грудь рыжеволосого яргородца. Тот побелел, как полотно, ткнулся в гриву коня. - Брат! - пронзительный звенящий крик оглянувшегося Велимира рассек утреннюю тишину острее лязга железа. В то же мгновение второй близнец на всем скаку опустил меч на голову убийце своего брата и промчался вперед, на других лугийцев. Те подняли копья, принимая на них рыжего коня вместе с всадником. Загрохотало копытами сварожское войско, выдвигаясь навстречу лугийцам. В то же мгновение и те бешеным галопом вырвались прочь из лагеря, едва оставив внутри достаточно охраны. - Ты доволен? - спросил Ясень у князя Лютобора. - Мы выманили их, как ты и хотел. - Да. Но потеряли Велимира с Велигневом. И неизвестно, кто падет еще, - Лютобор зажмурился, как бы загоняя вглубь внутреннюю боль. Затем, оглядевшись, обратился к своим воеводам, готовым разъехаться по своим полкам. - Чеслав, у тебя камнеметы и огненные стрелы. Пустишь их в ход, когда битва разгорится, и лугиям станет не до лагеря. Стрелять вам придется через наши головы. Да-да, не удивляйся, - подтвердил он, глядя, как округлились глаза Чеслава. - Придется целиться метче, чтобы в нас не угодить. Возвышенность, с какой удобно стрелять, здесь одна - у нас за спиной. Храбр, ты со своими первым ворвешься в лагерь. Береги... сам знаешь... Остальные - вперед! - воскликнул князь, подымая Беркута на дыбы и выхватив из ножен меч. Две громыхающих копытами и железом конных лавы столкнулись на протяжении сразу всего переднего края. Тяжкий железный лязг и первый стон, отчаянное ржание, брызги крови и туча пыли заполонили все поле разом. Ряды смешались, превращаясь в зубчатую пилу: всадники вклинивались между своими противниками, рубили и кололи всех, кто подворачивался под руку, топтали копытами упавших. Ничто сейчас не могло разделить две неистовых рати, разве что Перун бросил бы молнию между ними. Но Боги не вмешивались, предоставляя людям решать свои распри самим. Князь Лютобор, как и все, рвался в бой. Он стремился как можно скорей решить его исход, и сам вел передовой полк, с трудом проламывая бронированные ряды лугиев. Ему хотелось как можно сильнее вовлечь противника в кроговерть битвы, чтобы им было уже не до защиты своего лагеря. Хотелось верить, что тогда атака на лагерь будет не так опасна. Впрочем, даже сейчас, среди кровавого упоения боем, Лютобор успевал видеть сражение в целом. Привстав на стременах, он взмахнул окровавленным копьем в одну сторону, затем в другую, указывая обоим боковым полкам двинуться в обход, окружая противника. Тут же сразу трое лугийцев ринулись к нему, узнавая князя, но двоих тут же поразили копьями княжеские телохранители, третьего убил сам Лютобор, убедившись, что его сигнал понят. Не оглядываясь, он слышал, как над его головой шелестит на ветру большое знамя Яргорода. Его войско двигалось вперед, прорубая себе путь. На одну, последнюю победу, их еще должно хватить. Тем более, что никто не подозревает того, что она последняя. Напротив, все надеются, что уж теперь-то навсегда отвадят жадных соседей зариться на яргородскую землю. Пусть надеются. Надежда нужна людям. Труднее - знать. Лугийцы были опасным противником, и дрались умело и ожесточенно. Но Лютобор изучил их за столько лет, и знал еще до битвы все их замыслы. С какой бы стороны враги не собирали силы, чтобы перейти в наступление, яргородцы уже ждали их и устремлялись наперерез, рассеивая противника, как сокол - стаю коршунов. В бешеной кипучей пляске битвы Лютобор замечал, как вокруг него падают и свои, и враги. Иные из них были уже мертвы, другим еще можно было помочь. Кто мог двигаться - отползали прочь, чтобы не попасть под копыта. Как только сеча откатывалась хоть немного в сторону, из лагерей выбирались люди, укладывали раненых на носилки, тащили туда, где лекари могли позаботиться о тех, кто мог еще выжить. Сам князь, умея предвидеть намерения противника, оставался невредим, находясь в самом жарком горниле битвы. Не один лугийский пан, уверенный в своем владении саблей, бросался к яргородскому князю, распаляясь надеждой принести своему войску победу... и падал замертво, успев еще удивиться, как тот сумел отгадать его коронный удар. "Колдовство!" - слишком поздно всплывало в памяти, прежде чем ее заволакивал серый туман смерти. - Мы их обглодаем до костей! - хрипло воскликнул Ясень, съехавшись с князем среди битвы. Белый плащ на нем был обагрен кровью, как и кольчуга, но по тому, как держался в седле, Лютобор понял, что это кровь лугийцев. - Но кость еще надо разгрызть! - князь кивнул знаменосцу, державшему обеими руками толстое древко. В бою погибли, один за другим, два знаменосца, и теперь полотнище с яргородским дубом ухватил совсем молодой парень, для которого оно было тяжеловато. Но вот знамя взмыло вверх, подавая сигнал Чеславу, ожидавшему своей очереди. К этому времени от обоих войск осталась едва ли половина. И яргородцы, и лугии густо устилали своими телами вытоптанную землю. Укрепления лугийского лагеря сделались хорошо видны. "Чеслав, пора!" - мысленно обратился Лютобор ко второму из уцелевших друзей детства, словно опасаясь, что тот не поймет сигнал. Словно отвечая ему, на холме, за которым располагался яргородский лагерь, выросли темные фигуры. Лучники приготовились стрелять. Быки втянули наверх камнеметные машины, похожие на искалеченные мельницы с единственным крылом, не вращающимся, а двигающимся вверх-вниз. Да и мелют на этой "мельнице" отнюдь не муку... В тот же миг тяжелые камни засвистели над полем боя, загрохотали о лугийские тележные укрепления. Затрещало проламываемое дерево, стали падать скованные цепями возы, превращаясь в груду обломков. Лошади шарахались прочь, совладать с ними трудно было даже опытным наездникам. Лугии бросались к лагерю, оставив сражение. В спину им летели насмешки яргородцев. Вслед за градом камней ударили горящие стрелы, обмотанные пропитанной смолой паклей. Они не гасли в полете, и, вонзаясь в сухое дерево, поджигали его. Видно было, как лугийцы мечутся, таская воду из протекающего через лагерь ручья, стараются погасить пожар. Но тут в лагерь, еще больше увеличивая сумятицу, ринулись оборотни, уже перекинувшись в огромных волков, жутко завывая и лязгая клыками. Лютобор обернулся к ним и видел, как рядом с иссиня-черным Храбром через горящие укрепления прыгнула Отрада, и ее светлая шерсть озарилась огненным ореолом. Он понял все, что сейчас произойдет, и крикнул, но она не услышала его, оглушенная ревом пламени, захваченная полностью азартом битвы, гордая своей силой и быстротой, несущей врагу смерть, а сородичам - победу. Из огня и дыма навстречу поднялась огромная фигура. Высоченный лугиец подхватил один из брошенных камнеметом булыжников и, не чувствуя его тяжести, швырнул навстречу Отраде. Огромный камень ударился в бок волчице, и она рухнула прямо в костер. - Зверье! - хрипло заорал лугиец-великан, бросая в разгорающийся костер обломки телеги. - Получай свое, грязная чародейская тварь! - Отрада! - отчаянным сорванным голосом простонал Лютобор. Он не рассуждал больше, и вообще не отдавал себе отчета в том, что делает, но воинские навыки сказывались и теперь, когда он с горсткой оставшихся дружинников бросился к пожару. Беркут заупрямился при виде огня, и тогда Лютобор в первый и последний раз в жизни выхватил плеть из-за пояса какого-то воина, хлестнул коня, понукая его прыгнуть через огонь. В одно мгновение он разрубил голову великану-лугийцу, и труп его рухнул в тот же костер, где сгорало, обугливалось, превращалось в пепел тело Отрады и его, Лютобора, сердце. Что было дальше, он не помнил совсем. Кажется, битва продолжалась, и он сражался теперь в общем побоище, не замечая, с кем бьется. Кажется, чья-то сабля задела ему щеку, и по каштановой бороде капала кровь, но и раны он не заметил сперва. Только потом, обессилев от усталости, будто провалился в забытье, пока не очнулся в своем шатре, уже без доспехов, умытым, с липкой примочкой на щеке. Рану жгло огнем. Но что эта рана в сравнении с тем, что он почувствовал, осознавая случившееся!.. "Никогда больше она не поглядит на меня своими жаркими и нежными глазами, пронизанными солнцем. Не обнимет за плечи, не выпрыгнет шутливо из засады, стараясь застать меня врасплох. Никогда больше на ее смуглой груди и плечах не засверкают капли воды после купания в лесном озере. Никогда лапы прекрасной палевой волчицы не взроют в стремительном беге первый снег. Все ушло навсегда. За что я убил того лугийца? Он ничего не знал, и не виноват ни в чем. Это я ее погубил, я один!.." И он, прикусив зубами край одеяла, завыл вполголоса, долго, тоскливо и безнадежно, как воет зверь над погибшей подругой. Когда в шатер кто-то вошел, Лютобор, не поворачивая головы, узнал Храбра. И удивился, что еще способен что-то замечать. Ему даже не хотелось этого: любая посторонняя мысль казалась предательством Отрады. Но пришлось нехотя повернуть голову. Лицо ее брата было скорбным, но в нем не ощущалось враждебности. - Ты меня ненавидишь? - слова сухими змейками выползали из горла Лютобора. Храбр непривычно мягко положил руку ему на плечо. - За что? Она - волчица, и погибла с честью. - Это я позволил ей идти на смерть! Я знал, и не остановил! Мне следовало настоять на своем! - Если бы она и осталась, не смогла бы простить тебе принуждения. Вернувшись, ты уже не нашел бы ее. - Пусть не нашел бы! Пусть она бы от меня ушла, но ведь жила бы! - проговорил Лютобор, как в бреду. Храбр сел возле него, взглянув острыми стальными глазами. - Ты что думаешь, она не знала, что ты никогда не ошибаешься? Знала. Но остаться в стороне не могла. - Почему? - прохрипел Лютобор, подняв измученные глаза на родственника. - Потому что у нас другие понятия о жизни и смерти. Все мы созданы Богами, и к ним вернемся в свой черед, кому как на роду написано. Если твое время подходит - надо принять свою судьбу достойно. Неважно, мужчина или женщина, в старости или в молодости придет смерть, важно встретить ее с честью, и тогда твоя душа загорится звездой на небе. Мы, конечно, тоже оплакиваем погибших. Но не виним никого. Таков закон жизни. Если бы ты не позволил ей уйти, быть может, она бы все равно вскоре погибла, но вы расстались бы врагами. А так, вы до последнего дня сохранили свою любовь. Когда не сможешь одолеть тоску, найди там звезду, что зажглась этой ночью, и увидишь мою сестру. Лютобор слушал его слова, исполненные лесной мудрости, мало понятной людям, и чувствовал, будто стальной капкан, сжимающий сердце, чуть-чуть разжимает свои зубы. - Значит, ты не винишь меня в ее гибели? - казалось, он не мог этому поверить. Храбр пожал ему руку. - Мы братья, и всегда останемся ими. Что бы ты ни выбрал, стая пойдет за тобой. Много времени спустя, когда пройдет самая острая боль, и можно станет рассуждать ясно, Лютобор удивился, почему Храбр так сказал: "Что бы ты ни выбрал". Что это - чутье оборотня, или он к тому времени понял, что в Яргороде неважно обстоять дела? Но спросить его об этом так никогда и не собрался. Потому что в сражении под Перепелиной, хоть яргородцы и одержали победу, но она далась им куда тяжелей прежних. Сосчитав потери, впору было прослезиться. Почти половина княжеской дружины и ополченцев полегли на поле боя, и эта потеря была невосполнима. И не слыша наяву, Лютобор мог представить, как завоют в селах новые вдовы, заплачут осиротевшие дети. Никто не вернет им кормильцев, земле яргородской - работников. А ему - ратников, что вскоре наверняка понадобятся. Окончательно князь Лютобор понял, как плохо дело, когда той же осенью проехал с дружиной по деревням, проверяя, как обстоят дела. Люди встречали князя притихшие, молчаливые, хлеба собрали еще меньше, чем в прошлом году. Почему так происходит, князю объяснил деревенский староста в Грушевке, где Лютобор велел созвать народ на сходку. - Кому же у нас хлеб растить, государь, если ты почти всех мужиков на лето забрал? Им на земле работать надо, а они вместо лопаты сулицами машут, - заговорил ехидный желчный мужичок по прозвищу Ерш. - Было у нас, к примеру. взято шестнадцать человек. Из них вернулись десять, а работать могут только семеро, еще трое - калеки, от них толку мало. Кому же было хлеб растить, от сорняков защищать, а потом убирать? Бабам да ребятишкам одним? Можно, конечно, и им! - Ерш схватил за руки молодую женщину, показал приехавшим ее ладони, распухшие от мозолей. - У нас все можно! Если бы только знать, государь: а на следующий год как? Дашь ты нам пожить спокойно, или опять скажешь: последних мужиков на войну собирайте? Повисла тяжкая, гнетущая тишина. Лютобор видел, что всегда покорные смерды сейчас глядят почти враждебно. Для них в гибели и увечье их близких виноват был он, призвавший их на войну, а не лугии! - На войне трудно бывает всем, - на щеке Лютобора дернулся еще свежий шрам. - Увы, не могу ручаться за следующий год. Я не лугийский король и его гетманы. Если они нападут, что нам придется делать? И про то не забывайте: кто не хочет кормить свое войско - кормит чужое. Говоря так, князь внимательно вглядывался в лица поселян. Нет, не похоже, чтобы их хоть немного воодушевила его речь. Несколько пришедших с войны мужчин глядели мрачно, явно не желая собираться на следующий год куда-то еще. Старики и женщины, которых было большинство, переговаривались шепотом, кидая на князя недружелюбные взоры. - Видишь ли, государь, - с явной неохотой проговорил староста Ерш, когда его почти вытолкнули вперед односельчане. - Не я говорю, люди говорят: чем всем погибнуть или разориться, уж лучше покориться лугиям. В конце концов, они - не чжалаиры проклятые, а такие же люди, как и мы. Говорят даже похоже, и почти в тех же Богов верят. Уживемся с ними как-нибудь. Лугиям нужна от нас дань и наш хлеб, но ведь и ты, государь, их собираешь с нас. Какая нам разница, кому платить? А так хоть воевать не придется. Поселяне невнятным, но одобрительным гулом отозвались на речь старшины. Княжеские спутники зато бледнели от ярости, руки их тянулись к рукояти меча. - Государь, позволь проучить предателей! - произнес Чеслав. - Не надо, - звонким от напряжения голосом отвечал Лютобор, глядя повыше голов поселян. -Люди хотят покоя. Их можно понять. Нам больше нечего делать тут! И, повернув белогривого Беркута, он уехал прочь, не оглядываясь.