Jam Jam

Чонгук сгибает руки в локтях и, опираясь ими на стойку, укладывает голову в растопыренные ладони. В нем около двух бутылок соджу, любезно предоставленных Юнги, и туча мыслей, распирающих голову, сдобренных щедрой порцией самокопания и приправленных горьким соусом одиночества. Где-то за ним, на танцполе, беснуется толпа, извиваясь под биты какой-то второсортной попсовой песенки. Абстрагировавшийся от шума Чонгук её почти не слышит, лишь вздрагивает, когда прошедший мимо парень, в не самом трезвом состоянии, толкает его локтем. — Ты как ванильная девочка из романов для школьниц, — говорит протирающий бокалы Юнги. Из-за слабого освещения синяки под его глазами кажутся ещё темнее. Он опять работает вторую ночную смену подряд. — Может хватит уже напиваться? — хмурится он и забирает опустевшую бутылку из-под алкоголя, кидая её куда-то в сторону. — У тебя и так денег нет. — Вообще-то, — сонно возмущается Чонгук, расфокусированным взглядом смотря на хёна, протирающего третий по счету бокал, и отводит руку в сторону, едва не сбивая стоящую там бутылку. Она дребезжит характерным стеклянным перезвоном, чуть кренится и возвращается обратно. — Ты не можешь говорить, как мне тратить мои деньги. Выбеленные волосы Юнги чуть светятся под неоновыми лампами, расплываются в сплошное светлое пятно, Чонгук зажмуривается и вновь открывает глаза, рассматривая его недовольное лицо. Тот отставляет тщательно натёртый стакан и смотрит так, будто Чонгук сейчас произнёс полную чушь. — Могу, если это те деньги, что ты занял у меня вчера. Чонгуку не то, чтобы стыдно, но да, ему стыдно. Он снова жмурится, трет пальцами глаза и обиженно тянет: — Ну хён… Юнги на это лишь тяжело вздыхает, осматривает его осунувшееся лицо со слегка покрасневшими от алкоголя щеками, с длинными, дрожащими ресницами, и выдыхает. Он на самом деле волнуется, пусть и не может толком это выразить. — Прекращай это, Чонгук. Ты не можешь вечно слушать Айю по ночам и прогуливать пары из-за того, что не можешь встать утром. Чонгук от его слов тут же отрывает лицо от своих ладоней, смотрит обиженно, смущается из-за того, что хён, оказывается, слышал. — Стап ит, — смотрит из-под насупленных бровей и ведет пальцем по барной стойке, очерчивая между собой и стоящим по ту сторону Юнги невидимую линию. — Пожалуйста, не переступай черту. Юнги вспоминает эту песню, услышанную через тонкий картон чужой двери, когда вставал ночью в туалет. Кажется, она была ещё до того, как начались баллады. Улыбается тепло и тянется через стойку, растрепывая нахмуренному Чонгуку и без того взлохмаченные волосы. — Ребёнок. — Эй, черта, хён! — наигранно громко возмущается Чонгук. — Сохраняй дистанцию. Юнги хмыкает и снова возвращается к своим стаканам. Чонгук укладывает подбородок на сложенные руки и следит за его быстрыми движениями тряпкой. Снова становится грустно, а под действием выпитого алкоголя его тянет пожаловаться кому-то, пусть это даже хмурый Юнги-хён, который скорее даст пинка под зад, чем поддержит. — Почему у меня всегда так? Почему все, кто мне когда-либо нравились, оказывались грёбанными натуралами? Юнги выразительно закатывает глаза, отвлекается на мужчину, попросившего долить ему ещё чего-нибудь выпить, плещет в протянутый стакан какой-то высокоградусной жидкости из прозрачной бутылки и возвращается к Чонгуку. — Я всего-то лишь хочу, ну знаешь, романтики, — по его волосам бежит красное пятно от светомузыки, он вздыхает и смотрит на Юнги этим вот его взглядом побитой собаки. Грустный-прегрустный. — Как у всех… за ручки там держаться, обниматься, чтобы не просто ты, как отдельное существо в этом бесконечном море людей, а чтобы вы вместе, и это что-то значимое. Юнги смотрит на Чонгука непривычно серьезно, но тот лишь прикрывает глаза под действием выпитого и укладывается щекой прямо на деревянную поверхность стойки. От его дыхания на тёмной лакированной столешнице появляется влажный конденсат. Удивительно, каким этот ребенок может быть порой. Юнги даже не ожидал. Он улыбается краем губ, скользит взглядом по его расслабленному лицу. Такой романтичный Чонгук для него нечто новое, настолько, что ему даже на мгновение становится за него страшно от того, насколько он слишком светлый, слишком трогательный для этого мира. Поймай Чонгук его взгляд сейчас, он бы удивился, сколько в нем странного тепла, необычного для внешне всегда спокойного и сдержанного Юнги, которому, как он думает, всегда плевать на всех и вся. — Можешь со мной за ручку подержаться, — усиленно пытаясь скрыть улыбку, предлагает Юнги. — Ты слишком старый, хён. Нас неправильно поймут. На этой его фразе Юнги уже прорывает, он прыскает себе в рукав, цепляясь пальцами за стойку. Чонгук смотрит на него недоуменно, ловит эту неожиданно искреннюю улыбку и списывает все на алкоголь. Потому что, ну правда, чтобы Юнги и смеялся над его шутками, а не над ним, Юнги, который «ребенок» и «тебе голова дана, только чтобы в неё есть, Чонгук». Такого просто не бывает. Чонгук трясет головой в разные стороны, чуть шатается, пока сползает с высокого барного стула. — Тебя опять не ждать сегодня? — интересуется просто для галочки, потому что у Юнги опять ночная смена и, очевидно, он опять придет ближе к утру. — Да, — кивает Юнги и, оглядев пошатывающегося Чонгука, добавляет, когда тот уже разворачивается, натягивая на плечи сползающую джинсовку, — Чонгук, — дожидается, пока тот развернется и как-то очень серьезно просит, — аккуратнее, ладно? Чонгук смотрит на него пару секунд, кивает заторможено и уходит. Что-то с ним сегодня не то. Надо заканчивать столько пить, а то мерещится уже всякое.

***

Чонгук никогда не считал себя романтиком и всегда думал, что та любовь, о которой пишут в книжках для маленьких девочек — полный бред. Он всегда думал, что встретит какую-нибудь симпатичную девчонку, которая будет улыбаться ему нежной улыбкой, смущенно пряча глаза, которая не будет лезть ему в душу, но будет поддерживать и всегда быть рядом, его бы это устроило. Чонгук не любит проявлять инициативу, но он бы обязательно предложил ей встречаться, потом, может, познакомил с родителями, которые были бы от неё в восторге, а потом, после нескольких месяцев проведенных вместе, они сыграли бы свадьбу, и мама, тихонько утирая слезы счастья платочком, шепнула бы, что любит его, а отец хлопнул бы по плечу и коротко улыбнулся, показывая, как он им гордится. Но Чонгука, кажется, собрали неправильно, так бывает, просто вместо одной очень важной детали положили другую и вот, оказалось, что никому дела нет до того, какие там у тебя спортивные достижения и внутренний мир, если ты не подходишь под стандарты. И, вроде, все с тобой нормально, но когда ты уже в старшей школе, а ещё не встречался ни с одной девчонкой и почему-то слишком много времени проводишь в компании своего друга, порой, после слишком тяжелых уроков физкультуры засматриваясь на его фигуру, обтянутую тонкой прилипшей к влажной коже футболкой, это, неожиданно, оказывается неправильным. Особенно, когда этот самый друг, которого ты считал самым близким человеком, разбивает тебе нос, после того, как ты, сильно напившись, признаешься, что он тебе нравится, просто потому что держать всё в себе уже нет сил, и ты хочешь быть с ним честным. Ты просто в какой-то момент понимаешь, что все летит по наклонной, и тебя неожиданно списывают со всех счетов, выкидывают из своей жизни, как старую ненужную игрушку, что одноклассники теперь смотрят на тебя косо и кривятся, а родители разочарованно поджимают губы, и человек, который когда-то был для тебя всем, вдруг смотрит неприязненно и ломает тебе руку, когда ты подходишь извиниться. Примерно тогда же, вернувшись с выпускного, с трудом собрав вещи в своей маленькой комнате, Чонгук прижимает к себе загипсованную руку, перехватывает поудобнее чемодан и заходит в аэропорт, отправляя вместе со старой сим-картой в мусорку воспоминания из этого города. Чонгук просыпается рывком, стискивает пальцами подушку, понимая, что ему снова снился один из тех снов, что, наверное, никогда уже не отпустят. В голове гудит и страшно хочется пить, он думает, что, возможно, перебрал вчера. Впрочем, как и всегда. Думает, что пора бы заканчивать. Усмехается. Потому что, ну правда. Вспоминает, как жаловался вчера Юнги на свое одиночество, переворачивается на спину и с силой трет лицо. Наверное, опять опухло. Тащится в ванную, наскоро брызжа в лицо ледяной водой, вроде помогает. По крайней мере, сонливость отступает, и наконец перестает казаться, будто его мозги состоят из одной только ваты. Он переступает ногами на холодном полу, трет кончиком большого пальца лодыжку, оттягивает противно прилипшую к ключицам мокрую футболку и идет на кухню. В одном из шкафов сразу же оказывается нужное количество активированного угля, он выдавливает себе на ладонь с десяток, запивая холодной водой из-под крана. Потому что он, к сожалению, студент и денег на дорогие средства от похмелья у него нет, на алкоголь вообще-то тоже нет, но когда его это волновало. Часы над дверью показывают около двух часов дня, на календаре суббота, а на сердце какая-то непонятная тяжесть, то ли от собственной никчемности, то ли из-за того, что ему уже давно надо было провериться. Чонгук чуть приоткрывает окно, впуская в душную кухню каплю свежего воздуха. На улице уже вовсю светит солнце, раздражая опухшего и все ещё сонного Чонгука своей жизнерадостностью. Он хмурится, думая, что такими темпами скоро станет похожим на Юнги, разглаживает пересекающую переносицу морщину и, двумя большими глотками допивая воду, ставит опустевший стакан в раковину. — Ты как? — материализуется за его спиной Юнги. Чонгук поворачивается к нему, слегка вздрагивая от его хриплого после сна голоса, замечает перекинутое через плечо полотенце, влажные волосы, с которых капает на его любимую домашнюю футболку, на помятые шорты, и как-то неожиданно смущается. В голову лезут воспоминания с их вчерашнего разговора, его мягкая улыбка, странная забота и… Чонгук больше не хочет об этом думать. Он обхватывает себя за шею сзади, потирая её ладонью, Юнги узнает этот жест, поэтому лишь хмыкает про себя. Чонгук все ещё такой ребенок. Чонгук, усиленно скрывая непонятно откуда возникшую неловкость, отвечает: — Нормально. Он отворачивается к холодильнику, открывая дверцу и осматривая содержимое. — Есть будешь? — Смотря, что ты предлагаешь. Ах, ну да. Юнги же приверженец «здорового» питания. То есть, никакой лапши быстрого приготовления, никакой пиццы и прочего фаст-фуда. Чонгук это первое время просто ненавидел, а потом вроде как смирился и начал заходить в мак перед тем, как возвращаться домой. Слава Богу, Юнги его в этом не упрекает, пусть даже и догадывается. — Могу рис поджарить, — кивает он через плечо, замечая оставшуюся после варки кастрюлю с холодным рисом. Юнги смотрит на тонкую полоску кожи на его спине, выглядывающую из-под приподнявшейся футболки, вспоминает их вчерашний разговор, грустное выражение лица Чонгука. В голове формируется идея, пока ещё не оформившаяся в мысль. Он кивает короткое: «Ладно», — и садится на стул. Чонгук выкладывает рис большой ложкой в нагретую заранее сковородку и разбивает туда два яйца, тщательно все перемешивая. Между лопаток жжется чужим внимательным взглядом, и это не то, чтобы неприятно, но, почему-то вдруг, волнительно. Он раньше уже готовил перед Юнги, но в этот раз все словно иначе. Он стискивает в пальцах деревянную лопатку, пытаясь унять дрожь, смаргивает, уверяет себя, что это же Юнги, что все нормально, но все ещё чувствует, как печет кожу. Остро ощущает, как этот взгляд пробивается сквозь тонкую ткань футболки, вспарывает внутренности, пытаясь докопаться до сути. Чонгук высыпает в сковороду початую банку из-под зеленого горошка, найденную в холодильнике, и остатки консервированной кукурузы, а когда оборачивается, обнаруживает, что Юнги шарится в телефоне, набирая кому-то сообщения, и даже не смотрит в его сторону. Думает, мало ли, показалось. Сковородка на огне приятно потрескивает, а с влажных волос Юнги капает прямо на паркет, он отталкивается от ножки стола и чуть зависает в воздухе, опираясь на спинку деревянного стула. Чонгук молится, чтобы Юнги не упал, но потом одергивает сам себя, чуть кривя губы в улыбке. Потому что, ну это же Юнги, с ним никогда ничего подобного не случается. По полу несет холодным воздухом из приоткрытого окна, Чонгук чуть поджимает замерзшие холодные пальцы и косится куда-то в сторону. И тут же чувствует, как об ногу ударяется что-то мягкое. — Купи себе уже тапки, а. Юнги хмурится, не смотрит даже, но его голые ноги видно из-под стола, а его тапки, отшвырнутые в странном подобии заботы, валяются прямо у ног Чонгука. — Спасибо, хён, — Чонгук просовывает продрогшие ступни в мягкую тёплую ткань и невольно вздрагивает, оттого, что они все ещё хранят тепло его ног. Чонгук чувствует, как горячеют щеки, как неуместная улыбка лезет на лицо и поспешно отворачивается к плите, вновь принимаясь помешивать рис. Где-то за окном шумит проснувшийся город, заливаясь клаксонами на автостраде, а в их маленькой квартирке на третьем этаже, в укрытой солнечным светом кухне, собственный микрокосмос. Сплетенный кокон из молчания с запахом поджаренного риса и разливающимся где-то внутри странным чувством уюта. Даже несмотря на потерянное состояние после всего выпитого вчера, несмотря на звон в ушах и пустой желудок, Чонгук это чувствует. Больно кусает себя за губу, потому что опасно, потому что не сейчас, не к такому, как Юнги. Чонгук никогда ни на кого не полагался, исключал все привязанности с тех пор, как уехал из родного города. Привык к своему одиночеству, притерся к нему, сросся с ним, понимая, что так проще, что только так не придется больше ходить с гипсом из-за сломанной руки, что только так он, кажется, и сможет выживать. Не вспоминать, не думать, не чувствовать. Пусть и болело постоянно в груди, пусть и чувствовал себя порой оставленным, брошенным, пусть и справляться со всем одному порой казалось нестерпимо трудным. Чонгук думает, что Юнги — это какое-то гребанное исключение из всех правил. Что за каких-то два с чем-то месяца он понял, что непонятно каким образом доверил бы ему свою жизнь, все самое сокровенное и важное. И это так пугает, до дрожи в коленках, до взмокших ладошек и капельки пота под лопатками. Потому что Юнги хмурый вечно, неразговорчивый, сутками пропадающий на работе. Чонгук бы, наверное, не доверил ему свои секреты, не рассказал бы о прошлом, не поделился бы ни одной из своих слабостей, кроме той, вчерашней, когда стало совсем невмоготу и он был слишком пьян, чтобы себя контролировать. Но он почему-то уверен, что, если Юнги сказал, что поможет, то можно ни о чем не переживать, что если он вдруг сляжет с болезнью, то обязательно найдет утром на полочке возле кровати таблетки. Он думает об этом, пока кладет подставку под сковородку на стол перед Юнги, пока выключает плиту и снимает с неё сковородку. Потому что у каждого человека в жизни есть проблемы и когда-нибудь, неважно, рано или поздно, он пропадет. Просто растворится во всем этом, Чонгук всего лишь больше не хочет этого чувствовать. Он и так очень скучает по маме. Он и так до сих пор не получил ни одного ответа на свои сообщения. — Чонгук, — вырывает его из мыслей хриплый голос Юнги. Он мешает деревянными палочками рис, когда Чонгук садится напротив, выразительно уставившись на него в ответ. — Насчет вчерашнего… — Ой, да забудь уже, хён, — рис получается неплохим, Чонгук пережевывает его в перерывах между тем, чтобы что-то сказать, и размахивает палочками, активно показывая, насколько ему все равно. И что он вообще уже не переживает, и что сказанному по-пьяни вообще нельзя верить, и что он вовсе не хочет быстро все доесть, чтобы сбежать от чересчур внимательного взгляда Юнги. — Давай я просто пообещаю, что больше не буду по ночам слушать Айю и мешать тебе спать? Юнги на его вопрос хмурится, откладывает палочки и снова смотрит, как-то слишком пристально. Кажется, он имел в виду совсем не это, кажется, Чонгук опять залипает на его пальцах, постукивающих по столу. Он тянется за второй порцией риса, едва успевая пережевать первую, не замечает, как Юнги поджимает губы, напрягается, словно злясь на него за что-то, а потом вдруг говорит: — Просто переспи с кем-нибудь. «Что?» Чонгук давится рисом, закашливается, смотрит на хёна так, словно просит сказать, что ему это послышалось. У него такое выражение лица, будто он об этом вообще впервые слышит. «Ну точно, ребенок», — думает Юнги. — Потрахайся, Чонгук. Тебе двадцать один, а по твоей реакции сейчас, кажется, будто ты только что услышал, что такое секс. — Хён, — Чонгук краснеет стремительно, задыхается, смотрит обижено. Просто прелесть. Юнги смотрит на его розовеющие, по-детски слегка пухлые, щеки и не может перестать умиляться. — Это что, какая-то проблема? — рассерженно всплескивает руками Чонгук и кусает губы. — Ну да, я девственник, но это не значит, что ты можешь попрекать меня этим и говорить, будто это что-то постыдное. — Я и не говорю, — Юнги все ещё слишком внимательно на него смотрит, — просто… знаешь, может быть, тебе было бы не так одиноко. Чонгук спотыкается, напарывается на этот его взгляд, в котором ему вдруг снова чудятся отголоски странной заботы. Прямо как вчера. Он весь какой-то напряженно-серьёзный. Слишком не вписывающийся в эту привычную атмосферу, которую так упорно пытается создать Чонгук. Ту, в которой они просто соседи, которым, по большей части, плевать друг на друга и разговоры которых завязаны в основном о буднично-повседневной рутине. Чонгук и сам не знает зачем поддается, зачем вдруг говорит: — Секс — это просто физиологическая потребность. Это не спасение от одиночества. Юнги молчит пару секунд, не отводит от него взгляда, а потом улыбается уголком губ. — Вот значит, как ты думаешь, — он тянется рукой через стол, не ощущая, как за этот короткий промежуток времени заходится Чонгуково сердце, аккуратно прислоняет подушечку пальца к его щеке и отстраняется, смахивая зернышко риса. Чонгук, кажется, снова краснеет. — А если, — Юнги возвращается обратно с полуулыбкой на лице, внимательно следя за его реакцией, — я, например, предложил бы тебе переспать? «Что?» Чонгук, кажется, чего-то не понимает в этой жизни. Он во все глаза смотрит на Юнги, которого словно бы совсем не беспокоит сказанное им секунду назад. Первое желание — вернуть все обратно, притвориться, что такое предложение — просто очередная неудачная шутка. Чонгук давит нервный смешок, смотрит ошарашенно, а мысли в его голове сворачиваются в тугие узлы от диссонанса происходящего. Юнги не улыбается совсем. Следит за ним этими своими темнющими глазами, и пятно света ползет по его щеке. Черный, переходящий в карий, настолько пронзительный, что враз становится неловко. У Чонгука натянутая улыбка не сползает с лица, выглядит откровенно фальшиво. Он и сам об этом знает, но почему-то говорит: — Не смешно, хён, — он вскакивает со стула, отставляя палочки на опустевшую с его стороны сковородку, больно кусает губу и отводит взгляд, всем существом желая скрыться от этого всего. От странного серьёзного Юнги, от их неожиданно откровенного разговора. Просто привести свои мысли к прежнему порядку, остудить вспыхнувшие жаром щеки, — убери, как доешь. И дело вовсе не в предложении, просто у Чонгука из сексуального опыта — быстрый отсос в кабинке туалета какого-то грязного клуба и пьяные поцелуи с несколькими девчонками, когда он ещё думал, что может исправить свою ориентацию, и, наверное, Юнги прав, он на самом деле ребёнок. Чонгуку страшно. Своей реакции, своих мыслей и желаний. Потому что, чтобы он ни говорил, Юнги для него хён, самый близкий человек, который помог в трудное время и до сих пор поддерживает, который, несмотря на постоянные ворчания, снисходителен к его слабостям, к которому он вдруг слишком сильно привязался. Непозволительно сильно. Потому что поздней ночью, когда он по пятому разу пытался уснуть, от мыслей о его темных глазах тяжелело в паху. Чонгук стискивает руки в кулаках, когда почти у самого выхода ему в спину прилетает хриплое: — Чонгук… — тем самым голосом, от которого мурашки по спине, от которого предательская дрожь в коленках и короткое замыкание в нервных окончаниях. Слишком близко, ощутимым холодом по лопаткам, теплым дыханием где-то на коже, так что хочется повести плечами, сбрасывая навязчивое ощущение. Все кажется каким-то нереальным, диким, болезненным сном, после которого просыпаешься весь в поту, с диким стояком и не знаешь, что дальше делать с этой жизнью. Потому что вдруг осознаешь, что хочешь своего хмурого соседа, который вообще непонятно какой ориентации, который старше тебя и вообще, при случае, обидно подкалывает тебя и относится к тебе, как к ребенку. Чонгук зажмуривается до белых пятен под веками и медленно разворачивается, а когда открывает глаза, осознает, что Юнги непозволительно близко. У него и правда радужка светлеет к зрачку, и это так красиво, слишком похоже на то, в чем можно утонуть. Юнги чуть ниже его, Чонгук замечает это только сейчас. Он смотрит неожиданно зло, хмурит брови и сжимает губы в полоску. У него волосы все ещё мокрые, а одна подсыхающая прядь падает на лицо, что так и хочется убрать её пальцами, завести за ухо, случайно прикоснувшись к коже. Чонгук сжимает руку в кулак, борясь с дурацким желанием. Юнги пахнет мятной зубной пастой, шампунем, любимым гелем для душа и сигаретами. Юнги обхватывает его горячее лицо своими прохладными пальцами, будто это сможет его остудить. Объяснить, что между ними двумя происходит, сделать обратно все простым и понятным. А потом вдруг приближается к нему за доли секунды, целует отчаянно, больно кусает за нижнюю губу, будто он тоже мучается, будто то, что Чонгук не воспринял его слова всерьез, его сильно задело. По позвоночнику дерет, горячим комком спускаясь к животу. Чонгук совсем не иллюзорно дрожит, пальцами цепляется за плечи Юнги, а тот вдруг смягчается, лижет место укуса, словно извиняясь, трогает пальцем его губу так бесконечно нежно, что от этого вдруг подгибаются ноги, и он сам не понимает, когда начинает отвечать. И всё, кроме этих горячих губ и холодных ладоней под растянутой футболкой исчезает. Их маленькая кухня, наполненная запахами недавно приготовленной еды, залитая ярким солнечным светом, звуки машин под окном, мир вокруг. Чонгука замыкает в этих руках. Юнги ведет пальцами по его животу, сминая кожу, ощутимо продавливая, так, словно ему мало, словно сантиметров, которые он захватывает, недостаточно, словно он хочет пометить всего Чонгука своими прикосновениями. Он жарко выдыхает прямо в его губы, кусается, выплескивает на него свою ярость. Больно. Чонгуку от этого плохо, его лихорадит под этими прикосновениями, заставляет хотеть большего, ненавидеть Юнги за то, что тот вызывает в нем слишком многое. Его губы отдают привкусом мятной пасты и его любимых сигарет, и пахнет он так приятно терпко, Чонгук впитывает в себя его дыхание, дышит загнанно, прислоняется лбом к его. Хочется ближе, хочется залезть ему под кожу, узнать о чем он, чёрт возьми, думает. Хочется прижаться всем телом, слиться, пустить себе его по венам, и это совсем не кажется чем-то здоровым. Чонгук притискивается к нему своими бедрами, слышит сдавленный стон Юнги, горячее шипение на ухо, сдобренное матом, чувствует сквозь тонкую ткань шорт его горячую кожу, его бедро, скользнувшее между его бедер, твердый член. Не остается ни одной цензурной мысли. Сердце разгоняется, грозится проломить грудную клетку, щеки предательски горят, когда Чонгук отскакивает от Юнги, как ошпаренный. Когда он судорожно одергивая собственную растянутую футболку, пытается скрыть видимую выпуклость на шортах. Когда он сорванным голосом роняет: «прости» и скрывается за дверью собственной комнаты и тут же съезжает на пол, пытаясь выкинуть из головы вид растерянного Юнги, оставшегося стоять на кухне. Когда сердце делает кульбит, срываясь куда-то в район желудка, он чувствует лишь всепоглощающую панику, как до сих пор жжёт места его прикосновений и как, почти болезненно, тянет в паху.