Среди заснеженных вершин

Я неспешно встал с места, где почивал все это время и медленным шагом, словно идущий на казнь человек, подошел к двери. С неохотой я отворил ее и тут же меня бросило в холод. На пороге моей обители стоял Печорин, все такой же серьезный и задумчивый, но не равнодушный как при разговоре с Максимом Максимычем. - Григорий, какая встреча! Неужто вы ко мне пожаловали в столь поздний час? - Пожаловал. - Зачем же? - И сам не знаю… - сказал он с досадой понурив взгляд. - Но если так, то заходите, выпьем чаю. Он молча вошел в комнату, а я быстро спустился вниз, попросил о чайнике, и как можно аккуратнее поднялся с подносом обратно в номер. Печорин уже сидел на табуретке у окна и смотрел на алое небо. Услышав меня, он поспешил передвинуть табуретку ближе к столику у дивана и усесться прямо напротив меня. Я поставил поднос на столик и уселся на диван, стараясь вести себя спокойно и непринуждённо. - Ну так что же занесло вас ко мне? - Думы… - коротко ответил мой собеседник. - О чем? - И вы ведь знайте больше обо мне чем я ожидать бы мог? – задал он встречный вопрос. Подобная, словно бы пророческая прямота повергала меня в шок. Я понял, что вопрос этот касался именно истории Максима Максимыча о Бэле. Верно Печорин, как-то чувствовал, что в голове я сопоставляю его с кем то, а точнее с его образом из описаний старшего офицера. Он внимательно вглядывался в мои глаза, вызывая тем самым у меня непреодолимое желание отвернуться, которое я, однако, не мог удовлетворить из-за какой-то гипнотичности его глаз: - Вижу нет смысла скрывать. Я многое слышал о вас от нашего общего друга. - Полагаю в том было и нечто не совсем лестное. - Верно. Однако это лишь результат моих мыслей, а никак не того, как Максим Максимыч преподнёс мне это. - Интересно, что же он успел вам рассказать? Возможно, о том случае в Тамани? А может о несчастной судьбе Грушницкого? - Ничего подобного я от него не слышал. Он лишь поведал мне историю о Бэле… - я не успел закончить, потому как Григорий повернулся ко мне и посмотрел взглядом мертвым и бесчувственным, в котором, однако, читались невероятная тоска и печалью. - Прошу прощение если задел вас этим… - Ничего страшного, - внезапно вымолвил Печорин, после того как снова внимательно всматривался мне в лицо около секунды. Я ожидал, что сейчас он, под давлением нахлынувших на него воспоминаний решит покинуть мою комнату, но он, напротив, спокойно сел на табуретку и пригубил чашку с подстывшим чаем. Но все же можно было уловить то беспокойство и уныние, царившее внутри него: - Я понимаю, что мое предложение может прозвучать странно, - начал я, - Хотите рассказать об этом? - О чем тут рассказывать? - тяжело вздохнул Григорий. - Часто прошлое не отпускает нас до тех пор, пока мы сами его не отпустим. - Я ничего не отпускаю в своей жизни. Мне просто нечего… - И разве? - Понимаете… Я такой человек… - Причина других несчастья и сами столь же несчастны? Глаза его открылись шире, и впервые выражали искреннее удивление. Я отпил чаю и продолжил: - Верно вы сами поставили себе это диагноз. - Нет. - Но кто же? - Люди и мир. - Но вы же сами таким предстаёте перед миром. - О чем вы? - На белом свете столько всевозможных путей обрести счастье, и все они ведут вас к огорчению? - Не в конце пути дело, – Печорин отпил из чашки и продолжил. – Не знаю поймете ли вы или нет… - Вы говорите, а после я пойму. - Я счастье вижу лишь только когда иду к нему. Когда же я его ловлю оно вдруг обращается в ничто. - Но почему? - Не знаю! Григорий негодовал, и видно злился не в силах ответить на мой вопрос. Около минуты мы сидели молча, лишь изредка отпивая чай. Печорин тяжело дышал, мечась глазами по комнате. Постепенно он успокоился, и, глубоко вздохнув, сказал: - Интриги, риск, азарт… Лишь так я счастье вижу, а по-другому слеп к нему. - И неужели даже любовь не сможет вас прельстить? - До тех пор, пока она требует погони и битвы. - Погони за чем? Битвы с кем? - Все равно. Лишь бы были! Я вновь пригубил чашку, осушив ее, и прикрыл глаза. Нутром я чувствовал пристальный взгляд Печорина, и когда я вновь открыл очи, я уловил как-то как взгляд Григория стремительно метнулся в сторону. Но за ту долю секунды я видел, как его взгляд словно закрывается, становится бесчувственным. И я не мог понять почему он не хотел смотреть на меня тем самым открытым взглядом. Еще с минуту мы сидели, не проронив ни слова. Печорин как будто старался что-то сказать. Наконец он вздохнул и вымолвил: - До сих пор я не могу найти свой путь. И не знаю сколько еще буду искать. Но мне кажется, что я близок. Очень близок, - Григорий встал и, поблагодарив меня за радушный прием, удалился. Я поднялся чтобы поставить табурет обратно к письменному столу, и вдруг заметил кусочек бумаги, который выглядывал из-под чашки Печорин. Поставив чашку на поднос, я взял бумажку в руки. На обратной стороне я увидел выведенное красивым почерком послание: Если вы мне верите, приходите в полночь на холм за гостиницей. Я буду ждать. Григорий