В предчувствии будущего

— Ну что, товарищ генерал, с возвращением! — Шеф смотрел заинтересованно, ожидая реакции Афанасьевой, его стараниями возвращенной в Москву. — Ты, мне кажется, не рада? — Не знаю, Валерий Викторович, — медленно проговорила Света, делая глоток остывшего кофе. — Не знаю. Пока не поняла. — Изложишь? — Видимо, только после беседы с психологом, — попыталась отказаться Афанасьева, а потом вспомнив вторую или N-ную специализацию Шефа, увидев его приглашающий жест, стала подбирать слова, пытаясь описать свое состояние. — Понимаете, там навалилось столько, что времени думать не было, можно было только работать, много и тяжело. Впрочем, вы же видели это, тогда, в командировке. А потом были поля. В которых я была не лишней, но слабой, при всем при этом понимающей, что рядом — свой, и знающей, что я делать должна. А тут… Тут только бумаги. И кабинет. И… — И много тяжелой работы, Светлана, — улыбнулся Шеф. — Ладно, я понял все. Ты поразмышляй еще, подумай, только в правильном направлении подумай, а потом поговорим еще раз. Ну и почитай на досуге вот эти материалы, — Валерий Викторович протянул Афанасьевой две картонные папки с грифами секретности на каждой. Одна так, для сведения, по второй мне нужен план реагирования. Свободна, товарищ генерал. И добро пожаловать в столицу! Первой Светлана решила изучить ту папку, что была «для сведения», хотя гриф особой важности означал, что в ней может оказаться все, что угодно. Прихлебывая чуть остывший чай, Светлана открыла папку и едва не вылила напиток на документы — она совершенно не ожидала, что в глаза ей брызнут алые буквы ее собственных правок по тексту, самой кричащей из которых была даже не правка, а так, заметка на полях: «БСК!!!». Светлана улыбнулась. Дальше можно было не читать. Первой странички хватило. Афанасьева слишком хорошо помнила эти документы. А еще она помнила, как ругалась в голос с коллегами, наплевав на чины и звания. А еще она помнила, как ночь напролет, прерываясь только на то, чтобы заварить дрянной растворимый кофе, бесконечно куря, читала тонны первички, стараясь понять, что не так в выводах коллег. А еще она помнила, что по итогам своих «расследований» переписала выводы. А еще она помнила даже свое незнание того, что той самой ночью она «прикрыла» одного из своих друзей. Она помнила все. И даже то, как узнала, что прикрыла Сашку. Помнила, и теперь понимала, что не сказал ей Валерий Викторович в кабинете. Залпом допив совсем остывший чай, Светлана открыла вторую папку, вытащила из карандашницы остро заточенный карандаш, положила на стол чистый лист бумаги и принялась за чтение. Первый же документ бросил ее в жар. Скупая аналитическая справка позволяла сделать далеко идущие выводы. Ей снова предстояло прикрыть. Прикрыть Бестужева… Дочитав папку, Афанасьева четко знала, как это сделать. Работа, в которую Светлана погрузилась с подачи Шефа быстро и с головой, снова занимала все время, и лишним мыслям в сумасшедшем московском ритме места не было. Поэтому она и удивилась, когда после короткого — предупредительного — стука в дверь ее кабинета, в проеме увидела Бестужева. — Здравия желаю, товарищ генерал! — абсолютно синхронно проговорили Бестужев и Афанасьева, после чего оба рассмеялись. Пока Граф осматривался, с неудовольствием заметив вал документов на столе, кратно превосходящий тот, что видел в Приморске, пока пили кофе, не срываясь в серьезные разговоры, Светлана пыталась придумать, что же привело недавнего начальника сюда, на ее территорию, где они сейчас поменялись местами. Граф эти размышления видел. Видел и поспешил на помощь. — У меня к тебе просьба, Свет. — Все, что угодно, Петр. — Покажи мне свои горы. Пора пришла, как мне кажется. — Пора давно пришла, — улыбнулась Светлана, потом бросила взгляд на календарь и изменилась в лице. — Не смей! — Граф одним тоном приказа остановил готовые пролиться слезы. — Собирайся лучше, у нас самолет через три часа. — Ты сумасшедший, — распахнула глаза Афанасьева. — А ты только это поняла? — усмехнулся Граф. — Не теряй время. У нас впереди три выходных и отпуск три дня, не считая дороги! — Тоже мне, поэт-песенник, — хмыкнула Светлана, скрываясь в комнате отдыха. Этот перелет ей дался легче, чем предыдущий. И не потому, что салон был министерским, и не потому, что в кресле напротив расположился Граф, потягивая коньяк в размышлениях над очередным шахматным ходом, и не потому, что сейчас перелет означал отдых, а не смену работы на более дикую. Сейчас Афанасьева точно знала, что ее горы подставят плечи, что ее моря укачают на волнах, что ее степи развеят все лишнее. Что ее мир останется цельным. — Ну смотри, — она, улыбаясь собственным мыслям, оторвала Бестужева от шахмат, — Эльбрус и с самолета видно здорово. — Маловато будет, маловато, — шутливо скривился Граф. — Это — не твои горы. Это — сублимат. Шах. — Это мои горы, только модель, — Светлана тронула ферзя. — Мат. Проспорил! Гони коньяк! — Фиг тебе, — отказался Граф. — Машину поведешь ты. Я нынче — турист! И потянулась дорога вдоль яблоневых садов, полей кукурузы и подсолнухов, аулов, так долго тянущихся вдоль, что казалось, машина едет в тоннеле домов, не без труда уворачиваясь от отар овец или мерно бредущих прямо по дороге коров. Дышать становилось труднее и легче одновременно — машина слишком быстро поднималась вверх, но в воздухе уже не было привычных городских оттенков. Светлана гнала машину на приличной скорости, так, словно точно знала, что ничего по этой дороге стрястись не может. И только тогда, когда с одной стороны дороги выросли скалы, а с другой зашумела внизу обрыва река, Афанасьева чуть сбросила скорость. — Ну ты даешь, — усмехнулся Граф. — Меня на этой трассе машину учили водить, — отмахнулась от изумления коллеги девушка, — я тут почти каждый камень знаю. Тут меняется все, конечно, но не настолько, чтобы я боялась. — Ну так расскажи. — Нет, — резко и жестко и ответила Светлана, — не сейчас. Смотри, слушай, дыши. Знакомься. Без моего вмешательства. Я расскажу тебе все потом, на обратном пути. — Ну, — непонятно протянул Граф, но больше ничего не сказал. И грянули горы. Они, и так окружавшие машину крайний час, сейчас, когда Светлана и Петр вышли из нее на Поляне, обрушились на людей всей своей мощью, всем своим величием и блеском, на фоне которого мельтешение людей на поляне, машины и даже дома напоминали маленьких жучков-паучков. Петр вдохнул резкий холодный воздух, закашлялся от неожиданности — слишком много в нем было запахов: дыма мангалов, мокрого снега, жареного мяса, алкоголя, альпийского разнотравья и еще чего-то особенного, чему он не сразу смог подобрать определение. — Кашежева назвала это ментоловыми ветрами Приэльбрусья, — безошибочно расшифровала состояние Графа Светлана. — Пошли, слопаем по лакуму под вино и вверх. Пока ты еще ничего не видел! — А может, наверху поедим? — И наверху поедим, — пообещала Светлана, — но пока — здесь. Идемте, товарищ турист! Для подъема наверх Света выбрала старый вагончик-фуникулер. Она и Граф приникли к мутновато-зеленому стеклу в углу салона и смотрели: Света на горы, Петр — больше на Свету. На лице Афанасьевой солнечными бликами пролетала память, читаемая теми, кто Свету знал, как открытая книга. Она явно вспоминала восхождения или спасработы, может быть и тяжелые, но связанные с тем периодом жизни, когда любые проблемы могли разогнать теплые мамины или папины объятия, или вообще просто что-нибудь вкусненькое, или какой-то простенький подарок. — Какая же она тут девчонка, — подумалось Графу, даже не подозревающему, что именно так — «девчонка» — ее и звали тут. Пересадка, еще одна. Выходя на особенно хрусткий снег, столько непривычный для южан в разгаре лета, Светлана проговорила, глядя в почти прозрачные, как и небо над головой, глаза Графа: — Я подниму вас на самое небо, сколько за небо заплатите вы? — Дальнейшим подъемом, — Граф, не понимая, что девушка цитировала горнолыжную песню, махнул рукой в сторону однокресельной канатки. — Нет, Петр, — помотала головой Светлана. — У этой канатки есть неприличная традиция застревать в самый неподходящий момент. Особо она любит это делать, когда на ней туристы из южных регионов. Да и потом, там, наверху уже ничего интересного нет. Был бы цел Приют, я бы туда бегом бежала бы, а так… Смотри, слушай, чувствуй. Ты — на склоне высочайшей вершины Европы. Именно тут бьется сердце южных гор. Прислушайся! Светлана отошла от Петра, прислонилась к опоре, закурила. Бестужев, оставшийся сам-на сам с Эльбрусом, смотрел, слушая, вдыхал, сравнивал. Сравнивал лощеный уют трехдолинных Альп с необузданностью Приэльбрусья, сравнивал свои ощущения там и тут, сравнивал даже Светлану с нею же самой, только образцов столичного или приморского разливов. А Светлана, докурив, так и осталась стоять в стороне, только краешком глаза наблюдая на Графом. Она понимала, что происходит сейчас с Бестужевым. Он вступил в самое непростое противостояние в своей жизни — противостояние со стихией. И только от него самого зависело сейчас, победившим или проигравшим он из него выйдет. Или-или. Вот такая стояла перед Графом альтернатива, от слова «альтер». Вдруг Граф, стоявший до этого неподвижно, начал двигаться. Светлана повернулась к нему, стала смотреть. Петр нагнулся, слепил два снежка, сильно размахнувшись, подкинул один снежок прямо в блестящую голубизну, настолько яркую, что смотреть даже в солнцезащитных очках было больно. Комок снега взлетел, неожиданно словно завис в апогее, а потом стал падать. И в этом падении был сбит вторым снежком, запущенным Графом. Снежные снаряды распались мириадами снежинок, засыпав Петра и Светлану тончайшим слоем снежной пыли. — Вот и все, — радостно подумалось Афанасьевой. — Он выиграл. Он поймал то чувство подавленности, которое некоторые испытывают в горах, а потом почувствовал силу. Он схватился с горой — вот с этим самым красавцем-Эльбрусом, и победил. Но не его. Себя. И это останется с ним вечно. — Поехали вниз, Петр, — уже вслух сказала Лена. — Хочу курицу, хичины, травяной чай и глинтвейн! — Поехали, — согласился Бестужев. — Полетаем тут завтра. В номере за стеной давно погас свет, прямоугольник желтого снега под окном стал синевато-серым, а Бестужев все никак не мог оторваться от окна в своем номере, разглядывая четкие контуры вершин на фоне кожаного зимнего неба, темно-фиолетового, с вкраплениями звездных страз. Петр накинул куртку, тихонечко открыл дверь на балкон, неслышно вышел, закурил, недовольно поморщившись вмешательству дыма во вкусный хрустальный воздух. Он давно мог спать сном младенца: отработанные годами методики усыпили бы его за минуту, но он был не готов их применить. Ему хотелось понять, что сегодня с ним стряслось такого, что он пережил там, на склоне Эльбруса, до того, как разбил снежком снежок. Скрипнула соседняя балконная дверь. Светлана, в белом горнолыжном комбинезоне и белых кроссовках нарисовалась на балконе, улыбнулась Петру, приказала: - Собирайся, пойдем пройдемся! - Я готов, - улыбнулся Граф, прикрыл балконную дверь и, легко перескочив ограждение, спрыгнул в снег, готовый поймать Светлану, которая также мягко приземлилась в снег в метре от него. - Мы сумасшедшие, - улыбнулся Бестужев. - Ты только это понял? - выгнула бровь Света, а потом потащила его за руку куда-то вниз. - Пойдем. И кстати, открывай, - бутылка Асти Мартини материализовалась словно из воздуха. - Асти? - аж задохнулся от изумления Петр. - Всего лишь Асти? Не Вдова, не Дом, не Абрау? - Традиция, - непонятно повела плечом Света, - пей! Граф сделал несколько жадных глотков, задохнулся от пузырьков и мгновенно накатившего хмеля, протянул бутылку Светлане. - Ну, с горами тебя, Граф! - Ведьма, - резанул Бестужев. - Как ты догадалась? - Не ты первый, - пожала плечами Светлана, снова делая несколько глотков шампанского, - не ты последний. Это со всеми бывает, Петр, со всеми, кто дал себе труда услышать их. Услышать, увидеть, осознать. И осознав, поймать ген всемогущества, который теперь навсегда останется с тобой. Пей, Петр! Это круто было - смотреть на тебя сегодня! Допивай, и пойдем спать. У нас с тобой впереди еще два долгих горных дня. Цени! - Ценю, - кивнул Петр. - Пойдем.