По углам прячутся тени

Тихий стон заставляет Данте насторожиться. Звук доносится совсем близко, и она не хочет попадаться на глаза какому-нибудь плакальщику. Бегство — разумный вариант, однако Данте вместо этого лишь медленно приближается к дверям. У нее нет ни одной причины возвращаться обратно, и лучше уж провести остаток дней среди мертвецов, чем среди живых. Впрочем, смерть — это всего лишь очередное приключение. На полу соседней комнаты свалены потемневшие от времени, продавленные и протертые до дыр матрасы, и на них лежит бесформенная куча тряпья. Привыкнув к смене освещения, Данте замечает, что на деле эта куча тряпья — дрожащий, обессиленный человек. Меч покидает ножны быстрее, чем в голове успевает сформироваться вопрос, и Данте удобнее перехватывает рукоять. — Кто ты? — глупое, очень глупое начало разговора. Нет ни реакции, ни ответа, и даже дыхание кажется еще тише, чем было раньше, и Данте делает шаг вперед. Медленный, осторожный, будто зверь крадется к добыче, — ее учили убивать, а не помогать. Данте чувствует застоявшийся запах крови и гнили, однако нет трупной вони, присущей плакальщикам. Возможно, этот человек вот-вот умрет, а возможно, проживет пару часов или дней — Данте не может сказать наверняка. Подойдя практически вплотную, она осторожно переворачивает рукой тряпье. Нужно проверить, до какой стадии дошла болезнь, и, если нужно, облегчить боль страдающего одним точным ударом в висок или сердце — не жестокость, но вынужденная мера предосторожности. Человек... Нет, совсем юная девушка выглядит бледной, но на ее лице нет кровавых слез, а покрытые грязью волосы кажутся по-прежнему крепкими и густыми. Данте склоняется еще ниже — неяркий свет скрадывает очертания предметов и черт лица, и так легко ошибиться... Клинок падает из обессилевших рук. Голос Данте дрожит от едва сдерживаемых рыданий. Она неловко опускается на колени и прижимается к раненой девушке ближе, будто пытаясь обнять и одновременно убедиться, что это не сон.