All The Unsaid Things

Bright Young Things

Мы созданы из вещества того же, Что наши сны… Шекспир. «Буря»

Гарри Поттер не мог заснуть; бессонница и ужас, не оставлявший его теперь ни на минуту, взяли над ним верх и прогнали без того ускользавший сон. Он повернулся в своей постели — постели Сириуса — и наткнулся на огромный бугор, который ему удавалось ловко избегать на протяжении почти всей ночи. Гарри попытался аккуратно примять его спиной, но шишка лишь скользила под ним из стороны в сторону. В конце концов он выбрался из постели, одной рукой приподнял матрац, а второй принялся шарить по реечному основанию кровати. Его пальцы нащупали плоскую продолговатую шкатулку. Слегка потянувшись, Гарри вытащил её из-под матраца и опустил на пол перед собой. Чёрная лакированная шкатулка была вырезана из дерева, на крышке тусклым серебром поблескивал герб семьи Блэков. Гарри приоткрыл её с большой осторожностью, помня, что хотя комната и принадлежала его крёстному, он всё-таки находился в доме Блэков, — а Блэки когда-то владели поистине тёмными артефактами. Но если Гарри ожидал увидеть нечто из серии проклятого колье или путавшей сознание книги, ему суждено было страшно разочароваться: шкатулку до краёв заполняли фотографии. Ничего особенного — только карточки, некогда украшавшие стены спальни Сириуса; с большинства из них улыбались его друзья и члены семьи. Почти с каждой смотрела девушка; она казалась странно знакомой, но Гарри не мог понять, где видел её раньше. Эта девушка, без сомнения, была Блэк — те же длинные чёрные волосы, бледная кожа, серые глаза, чей оттенок напоминал небо во время шторма, то же тихо затаившееся в них безумие, так живо напомнившее Гарри о Сириусе. И хотя многие из фотографий были сняты на семейных собраниях и Сириус с девушкой очевидно приходились друг другу родственниками, их объятия были чуть теснее, а взгляды чуть интимнее для того, чтобы их отношения казались исключительно платоническими. Сириус никогда не говорил о той Самой. Конечно, он упоминал о коротких интрижках, о девушках, с которыми спал, — но никогда о той, что значила для него больше, чем остальные. Никогда о той, кого любил так, как эту девушку. Продолжая разглядывать фотографии, Гарри наткнулся на обрывок какого-то снимка и вдруг понял, что знает, как выглядит его вторая половина: когда-то Сириус сам вручил её ему. Гарри порылся в рюкзаке и на смятой простыне сложил две части вместе. На обрывке Сириуса едва виднелось лицо девушки — она стояла за окном дома, в котором, как рассказывал крёстный, он жил после Хогвартса, а на обрывке Гарри были его родители, сам Сириус и остальные Мародёры, прижатые друг к другу на тесном диванчике, смеющиеся над давно забытой шуткой, при этом можно заметить, как Сириус то и дело поглядывает в сторону окна, за которым спряталась девушка. На самом дне шкатулки лежала карточка, очевидно, значившая для прошлого владельца гораздо больше, чем остальные. Края её были загнуты и истёрты, а глянец, свойственный всем новым фотографиям, как будто бы сошёл и помутнел. Шею Сириуса обвивали руки той девушки, ногой она тесно касалась его бедра. Сириус же обнимал её за талию, крепко прижимая к себе. Они беззвучно хохотали над им одним известной шуткой, словно никогда не слышали ничего смешнее, откидывая голову назад и обнажая зубы в каком-то первобытном веселье. Гарри никогда не видел Сириуса таким живым, как на этом снимке. Ни на тех, где он вместе с Джеймсом и Мародёрами, ни с одной из его безымянных подружек, ни пьяным, ни трезвым, ни счастливым, ни печальным. Никогда. Гарри перевернул карточку, щурясь в тусклом свете, чтобы прочесть подпись, неразборчиво нацарапанную на обороте. «Les Terreurs, 1975». Только и всего. Ни имён, ни места — ни намёка на то, кем была девушка. Гарри собирал всевозможные фото родителей с их друзьями и вкладывал всё в альбом — тот, что Хагрид подарил ему на первом курсе, — жадно преумножая любые воспоминания о семье, которой почти не знал. И всё-таки он почувствовал, что не имеет права добавлять найденные снимки в свою коллекцию. На них были моменты, которые Сириус хотел оставить лишь себе, он не желал, чтобы их видели другие. Так что Гарри вернул фотографии в шкатулку, спрятал её в один из ящиков прикроватной тумбочки и провалился в беспорядочный сон. Девять месяцев спустя бушует битва за Хогвартс, Молли Уизли бьётся с Беллатрисой Лестрейндж, Беллатриса хохочет, и всё, что Гарри видит, — ту девушку, чьи руки когда-то обвивали шею Сириуса, в чьих тёмно-серых глазах не было и намёка на ту чёрную пропасть безумия, которая зияет в них сейчас. И Гарри салютует ей, салютует девушке с фотографии, укравшей сердце его крёстного, с которой тот ощущал себя таким живым. Гарри салютует, а она улыбается — улыбается совсем как тогда, двадцать лет назад, улыбается той улыбкой, которой был достоин только Сириус. Зелёная вспышка настигает её, и она падает, падает, падает, падает. И умирает с его смехом, отпечатанным на её губах.