All The Unsaid Things

Dog Days

Живи быстро, умри молодым, оставь после себя красивый труп. Джон Дерек. «Стучись в любую дверь»

Вот Сириус (Орион Блэк Третий, но никто, кроме матери и Министерства, не зовёт его полным именем — Сириус предпочитает иметь со своей семьёй как можно меньше общего), «белая ворона», тот, кто убежал из дома, тот, кто опозорил семью своими радикальными взглядами, а затем опозорил ещё раз, загремев в Азкабан. Сириус, Собачья звезда, самая яркая на небосводе, мальчик, который затмил всех и разочаровал каждого. Змея в львиной шкуре. Такой особенный, такой гриффиндорец, но какой при этом Блэк… Дитя двух миров, которого, что бы он ни делал, все осуждали за спиной. «Ещё один сумасшедший, как вся их семейка. Парня даже немного жаль — вполне симпатичный». «Гриффиндор? Бедняга долго не протянет, свои сожрут его живьём». «Один из Мародёров, ему всего пятнадцать, а он уже известный казанова. Говорю тебе: из такого не вырастет ничего хорошего». «Не могу поверить, что Дамблдор принял мальчишку в Орден. Совсем головой тронулся, пустить в Орден Феникса Блэка! Это к добру не приведёт, помяните моё слово». «А я что говорил? Продал близких друзей Сами-Знаете-Кому, убил пятнадцать магглов и Питера Петтигрю. Оставил от бедняги только палец!» «Подох в тридцать шесть, а я ведь знал: этот парень плохо кончит». Сириус Блэк — тот, кто переспал с половиной Лондона, но любил всего раз в жизни. (Они разбивали друг другу сердца и склеивали осколки снова и снова бесчисленное количество раз.) Единственный, у кого были «друзья», но те друзья часто спрашивали себя, знают ли они его на самом деле. (Им нравилось считать, что знали, особенно Джеймсу Поттеру.) Когда Сириус «сдаёт» Поттеров Тёмному Лорду, все разбиты, но не удивлены: на самом деле, все того и ждали, хотя теперь, конечно, никто не скажет об этом вслух. Сбежав из тюрьмы, он понимает, что хотел бы вернуться, — в Азкабане он был укрыт от ненависти, исходившей теперь от всех, кого он раньше считал союзниками. Он жалеет, что не может вернуться туда, где не приходилось справляться со всеми этими эмоциями (дементоры не оставляли почти ничего, с чем приходилось бы справляться), туда, где не приходилось смотреть в зеркало на чужака и видеть в нём лица умерших друзей. Он жалеет, что не может вернуться к ней — девушке, чьи крики сплетались в удивительной красоты симфонии, совсем непохожие на настоящую музыку, которая звучит здесь, на свободе. Повторно принятый в Орден, он только и слышит, как люди бросают в него обвинения. Их улыбки лживы, их товарищество вынужденно. И он заперт в доме, полном воспоминаний о Ней, о Них. Он говорит всем, что ненавидит этот дом (и это правда). Но, по большому счёту, дом лишь напоминает ему о том, как он безнадёжно одинок. И умирая, он может лишь смеяться.