All The Unsaid Things

All The Unsaid Things

Они говорят, что жизнь — игра, и тут же отбирают доску. David J. «This Vicious Cabaret»

Дело не в том, о чём ты говорил, а в том, о чём молчал. Тот факт, что ты никогда не рассказывал нам о ней, говорит о ваших отношениях гораздо больше, чем тысячи часов, посвящённых тщательному анализу прошлого. Когда тебя отправили в Гриффиндор, она уставилась на тебя так, словно хотела прожечь в тебе дыру. Мы все съёжились под её злобным взглядом, но ты смотрел на неё не отводя глаз. Смотрел. И смотрел. И смотрел. А затем подмигнул. Всякий раз, когда вы пересекались в коридорах, начиналась перепалка. Вы бросали друг другу полные ненависти оскорбления, вещи, которых по-настоящему и не думали, но всё-таки никогда не пытались прикончить друг друга. Для вас жизнь была игрой, и вы оба боролись за победу, но смерть одного из вас значила бы, что дальше играть будет не с кем, а для вас процесс был куда интересней, чем результат. Ни одному из нас не приходило в голову, что вы были влюблены. Только теперь, оглядываясь назад, я понимаю: все знаки были на поверхности, но наши мозги, забродившие от гормонов, были не в силах уловить и оценить тот изящный танец, в котором вы двое кружились с самой колыбели, почти не отдавая себе отчёта в том, что делаете. Однажды я видел вас вместе. В том не было ничего странного, если не считать, что ты — это ты, а она — это она. Вы стояли посреди главного вестибюля, держа друг друга в объятиях, танцуя под какую-то только вам слышную музыку. Вы прислонились друг к другу лбами, и было сложно сказать, где заканчивался ты и начиналась она, вы были одной скульптурой, состоявшей из острых граней и углов. Наблюдая за вами, я почувствовал себя невероятно грязным, словно подглядывал за чем-то глубоко порочным. Ваш двадцатиминутный танец был в миллиарды раз интимней, чем всякий раз, когда тебя заставали обжимавшимся с очередной девчонкой в тайном коридоре или заброшенном классе. Пока вы танцевали, никто из вас не проронил ни слова. Затем, в какую-то секунду вы резко друг от друга отстранились и разошлись, даже не оглядываясь. И, несмотря на очевидное отсутствие всякого прощания, ваше нежелание расставаться остро ощущалось как с её, так и с твоей стороны. Как-то раз ты напился и рассказал мне о ней, о девушке, которая любит Смерть. «Я бы спустился за ней в ад и вернулся обратно, не переставая хохотать всё это время». Я видел, что ты никогда не понимал, чем была так хороша яркая, лучезарная, идеальная, скучная Лили Эванс — несмотря на то, что все мы, до того ещё ни разу не влюблявшиеся, понимали. Тебе же нравились дикие: девушки с огнём внутри, бунтарки, которые не боялись сопротивляться, которые никогда не жеманничали и не трепетали. Но борьба ни с одной из них не длилась вечно, и тебе снова становилось скучно. (Она же никогда не переставала пинаться.) Когда мы закончили школу, она последовала за ним, а ты остался с нами, и черта, которой между вами раньше почти не существовало, была проведена. Вы встречались на поле битвы достаточно часто, но для вас это всё так же оставалось игрой, в которой один побеждает, затем все фигурки собираются и снова ставятся на доску. Но всё было не так. Уже не тогда — игры кончились, черта была проведена. В какой-то момент, когда прошло несколько лет, я осознал, что вы никогда не были реальны — вся ваша семья, — во всяком случае, не в том смысле, в котором реальны все остальные. Вы были словно греческие боги, о которых нам рассказывали на маггловедении, сломленные так, как никто из людей, но каким-то образом всё ещё совершенные, будто ничто не в силах вам навредить. Может, именно поэтому мы собрались вокруг тебя — мы были точно такими же, и всё же не совсем: никто из нас не был так совершенен, как ты в своей надломленности. Но для тебя обычная жизнь была скукой, недостойной твоего внимания, и всё то время, пока я тебя знал, ты никогда не был скучным. Этого не допустил бы ни один из вас. Иногда я рад, что тебе не пришлось растить Гарри, потому что, несмотря на все свои прелести, воспитание ребёнка стало бы для тебя самой унылой вещью в мире. Азкабан разорвал тебя на части, но, по крайней мере, с ней ты никогда не скучал. Магглы говорят, что дети, выросшие без любви, становятся сломленными, неспособными взаимодействовать с миром, существующим вне их головы. Мне кажется, именно это с вами и случилось. Хотя, любви вам всё же хватало, правда? Вы любили друг друга, мы любили тебя, и мне казалось, что этого было достаточно. Но ты никогда не покидал своего мира, да? Она была продолжением тебя, и, может, этого-то и было достаточно. Аристотель как-то сказал: «Любовь — это одна душа, живущая в двух телах», и я думаю, что это о вас. Она была второй половиной твоей души, половиной, которой ни один из нас не надеялся восполнить, половиной, которую у тебя жестоко забрали и оставили истекать кровью так часто, что я не берусь сосчитать. Половиной, которая вскрывала твои раны, зализывала их и снова заживляла поцелуем. В конце концов мне кажется, что всё это происходило потому, что никто так и не научил вас любить, да и вы отказывались играть по чужим правилам. Граница между любовью и ненавистью была настолько размытой, что иногда мне кажется, что её не существовало. Когда вы двое были в Азкабане, мне доводилось слышать истории о смехе и криках, сплетавшихся в какую-то странную музыку, которая отдавалась эхом на многих этажах и мрачных коридорах страшной тюрьмы. Люди ошибаются, когда говорят, что это Азкабан свёл вас с ума, — вы всегда были немного психопатами, просто раньше вам удавалось лучше это скрывать. Иногда, когда Гарри с друзьями уходили и ты думал, что никто за тобой не наблюдает, ты сидел и разглядывал её снимок, загибая и смягчая края старой фотокарточки в своих пальцах. Все считали, что на нём изображены мы четверо, увлечённые какой-то очередной мародёрской выходкой, но это не правда. Это был тот же снимок, который ты хранил под матрасом с пятого курса, — тот, на котором вы в объятиях друг друга смеётесь так, словно вокруг вас горит весь мир. Я теперь понимаю, что Кикимер видел гораздо больше, чем мы думали. Он видел пять маленьких свёртков, выросших в пять непоседливых детей, пять упрямых подростков, четверо сломленных взрослых, трое разбитых сердец и две пустых оболочки. Он хранит все мелочи, не только те, что напоминают ему о его госпоже — твоей матери, — но и те, что напоминают ему о вас. Её первые шаги, твоё первое слово, форму для квиддича, принадлежавшую Регулусу, локон волос маленькой Нарциссы, детское одеяльце Андромеды, серебряную погремушку в виде клубка змей, все пять писем из Хогвартса. Все важные моменты, детские фото, похороны, рождественские праздники, летние каникулы — жизнь, какой вы её знали. Он понимал даже самое незначительное и мимолётное: прикосновения, взгляды, крики, ласки, стоны, слёзы, смех. Вы все были его детьми, гораздо более близкими ему, чем когда-либо близкими Вальбурге, Ориону, Друэлле и Сигнусу. Он растил вас. Знал, что вы любили пить, часы дневного сна, все ваши привязанности и то, что вы ненавидели, — словом, всё. Может, потому ты так его ненавидишь. Он знает всё это, знает то, чего никогда не знали даже мы. Он лучше, чем мы помнит, что Сириус Блэк был когда-то простым ребёнком с мечтами и надеждами, помнит, что когда-то был мальчик, прежде чем он вырос и стал тобой. Потому что даже я забыл тебя, правда ведь? Я забыл, но, если задуматься, я никогда тебя и не знал. Я знал, кем был «Блэк, Сириус. ГРИФФИНДОР!» и господин Бродяга из Мародёров, но никогда не знал настоящего Сириуса Блэка. Когда мы сидим за столом на кухне твоей матери, неважно, кто сидит вместе с нами, всё, что я вижу — тени мертвецов, скользящих через стены. Заглянув тебе в глаза, я понимаю, что ты видишь то же самое. Дом полон вещей, которые не дают тебе забыть. На плинтусе вырезано сердце и нацарапаны две буквы. На потолке прогар — единственная улика чьего-то давно забытого розыгрыша. Двери, которые не открывались с тех самых пор, когда хозяева покинули этот дом навсегда. Место, где штукатурка чуть более свежая, чем на остальных стенах, намекающее на то, что когда-то оно встретилось с неудачно запущенным квоффлом или неосторожной детской головкой. Гарри с друзьями проходят мимо этих напоминаний о счастливом времени, не отдавая себе отчёта в том, что отыгрывают сцены той же самой пьесы, которую здесь ставили двадцать лет назад, медленно разбивая тебе сердце, пока ты, её сценарист и главный актёр, смотришь на то, как твоя жизнь разворачивается снова и снова перед твоими глазами. Девочки с громоздкими именами и мальчики, которым в наследство достались неоправданные надежды, разгуливают по дому, влюбляясь и разочаровываясь, разбивая друг другу сердца и тут же склеивая осколки, глядя на то, как у них забирают того, кого они любят, и устраивают с теми, кого нет. Ты видишь всё это снова, и снова, и снова. Когда она убила тебя, я нисколько не удивился. Я был раздавлен, да. Но не удивлён. Мы все знали, что один из вас в конце концов закончит игру. Вы были двумя огнями, а когда огни встречаются, они ревут и бушуют в страшной борьбе за господство. В итоге один пожирает другого, обращаясь в огромное пламя, которое остановить уже нельзя. Во время вашей последней стычки прозвучало множество слов — жестоких, ядовитых насмешек, уколов, оскорблений. Но гораздо важнее то, чего сказано не было. То, чего ты не прорычал, осыпая её проклятиями, то, чего она не воскликнула, когда победила, то, чего не прокричала в ужасе, когда наконец поняла, что на этот раз ты не соберёшь фигурки и не поставишь их на доску. В конце концов важно было лишь то, что никогда не было сказано.