Предводитель одиннадцатого подразделения

Комната, которую ему выделили, была тесной, пыльной, находилось под самой крышей и, скорее, являлась чердаком, нежели жилы помещением. Даже крысы, и те брезгали сквозящей по всем щелям коморкой. Опустившись на тощий набитый свалявшимя пухом тюфяк, Прокофьев выудил из рюкзака книгу. Он уже в пятый раз пытался читать, но не ушел дальше седьмой главы. Взгляд, бессознательно скользящий по косым стенам, цеплялся то за сваленные грудой декорации, то за протянутый через весь чердак удлинитель. Заменяющий простыню пододеяльник то и дело скатывался. Алистер порядком замучился поправлять его и, в конце концов, просто снял. Дешёвая светло-сиреневая ткань пахла табаком и случайно пролитым чаем. Так пах и сам Алистер. Так пахли все его вещи. Этот запах стал чем-то вроде ауры Прокофьева. И всё, к чему бы ни прикасался Алистер, непременно перенимало начинало так же пахнуть. Вот, к примеру, тот же отвар. Тёмные разбухшие листья на дне чашки приобрели совсем иную не свойственную мяте кислинку. Лимон и вовсе сделался сладким. А что поделать? Алистер кашлянул и плеснул себе ещё кипятка. Очередная попытка сосредоточиться не увенчалась успехом. Книга была омерзительна. Какой-то очень старый любовный роман с элементами вестерна. Особенно раздражал герой-любовник. Джон Картрайт, так его звали, представлял собой нечто среднее между вечно угрюмым Эдвардом Рочестером и чрезмерно активным Леонсио Алмейда*. Не надо было иметь три пяди во лбу, чтобы догадаться, что Дороти Митчелл, главная красавица, выйдет именно за него. Помимо прочих достоинств, мерзавец был мечтой всех местных девиц. Добравшись до момента, где Картрайт похищает будущую супругу, Прокофьев понял, что давно уже не улавливает смысл. Ему очень хотелось спать, но заснуть он не мог — болело горло. А ещё температура. Ох, и много бы он отдал за пакетик обыкновенного жаропонижающего. Но где там!.. Предводитель одиннадцатого подразделения так и не явился к нему, а Зорин, — этот упёртый тупоголовый свинопас, — должно быть, окончательно махнул рукой на своего узника. Носиться всю неделю как угорелый, только и слышишь заученное: «не привередничайте, Алистер Андреевич! Не капризничайте! Сами виноваты. Вот ответите на все вопросы, и ступайте, куда хотите». Он улетел бы отсюда. Улетел бы в первый же день, но его не выпускали. Константин Павлович наложил на театр какое-то мощное неизвестное заклинание, и Прокофьев едва мог спуститься до гардеробной. Всё это не могло не действовать на нервы. Не меньше раздражало и то, что Алистер понимал — сбежать у него не получится даже обманом. Им было нужно имя. Без вариантов и отговорок. А если они узнают имя, то точно его никуда не отпустят. Оставалось лишь сидеть, листать ненавистное чтиво и надеяться на лучшее, чем собственно Алистер и занимался, как вдруг… Дверь отворилась без стука и так резко, что воздушный купец разом поднялся на ноги. Прокофьев ожидал увидеть заявившегося с очередным допросом Зорина, но к огромному его удивлению в дверном проёме стоял совсем другой незнакомый ему человек. Это был невысокий мужчина, лет сорока семи — пятидесяти, тощий, сутулый и черноволысый. — Вы Прокофьев? — Сухо спросил он, проходя на чердак и с некоторым презрением оглядывая Алистера. Прокофьев насупился. Он был выше незнакомца на целую голову, но от чего-то казалось, что наоборот. — А вы, собственно, кто? И зачем я вам нужен? Незнакомец поднял чёрные спокойные, как у удава глаза. Алистер невольно отступил на шаг. — Я тот, кому не стоит грубить. Я Андриан, — для вас Константинович, — Коромыслов. Предводитель одиннадцатого подразделения. И… Коромыслову даже не дали договорить. Слова «предводитель одиннадцатого подразделения» подействовали на Алистера, как красная тряпка на быка. Вся робость в мгновение исчезла. Хлопнув в ладони, Прокофьев в неожиданном для самого себя запале воскликнул: — Ах, вот оно как! Отлично! Вы-то мне и нужны! Вас-то я и ждал!.. Ответьте на милость, а по какому, чёрт побери, праву меня никуда не выпускают, держат в этом сарае, да ещё в подобных условиях? — Ну, условия, судя по всему, вы знавали и хуже, — всё так же спокойно глядя на Алистера, Коромыслов дёрнул плечами, — а что касается правил, то не обессудьте, тут впору возмущаться нам. — Вам?! — Да, нам. Прокофьев покраснел до самых корней сухих русо-рыжих волос. Взмахом отведя с лица отросшую чёлку, он шагнул к Коромыслову, открыл было рот, чтобы что-нибудь возразить, но внезапно морщины на его лбу разгладились. Рассеянно взглянув из-под сползших на самый кончик носа круглых очков, Алистер вымученно вздохнул: — Это из-за имени? Усталость и температура в который раз взяли вверх. Прокофьев почувствовал, что совершенно выдохся. Медленно опустившись назад на тюфяк, он сжал голову обеими ладонями. Коромыслов же безмятежно взмахнул рукой и уселся на возникший прямо из воздуха табурет. Теперь предводитель сверху вниз смотрел на Алистера. — Комплекс Наполеона? — Всё-таки не выдержал воздушный Прокофьев. Что-то внутри него то вспыхивало, то утихало. Предводитель даже не рассердился ю: — Ненавижу Наполеона. И к вашему сведению, он был вполне нормального роста для своего времени. — Андриан Константинович поправил ворот тонкого светло-серого бадлона. — Но давайте до поры оставим булавочные уколы? Итак, из какой беллетристической дряни вы выкопали свой псевдоним? Бьюсь об заклад, что-нибудь про рыцарей круглого стола или эльфов с гномами. — Я давно перерос Толкина. — Ну да, — взгляд предводителя скользнул к выглядывающей из-под тюфяка книжке, — вижу, вы предпочитаете литературу иного сорта. Алистер хмыкнул. Перепрятав роман в рюкзак, он сложил руки на груди. — Что вы от меня хотите? — Имя. — Нет. Последнее было сказал резче, чем это следовало. На до сих пор бесстрастном лице предводителя впервые проступил бледный румянец. Дрогнули широкие чёрные брови, дёрнулись веки. — Вот значит как? — Андриан Константинович поднялся и опять взмахнул рукой — табурет испарился, — тогда не обижайтесь но останетесь вы здесь надолго. — Какое право вы имеете?!.. — Полное. Есть правила, есть устав, есть субординация. И нарушать их только ради вас одного я не собираюсь. Тем более, — Коромыслов искоса взглянул на Алистера, — судя по тому упорству, с которым вы отказываетесь называть имя, у вас на то имеются весьма серьёзные причины. Наводит на подозрение. — Да какие к чёрту, подозрения?! — Прокофьев вскочил, но не удержал равновесия и снова упал обратно, — вы держите меня взаперти, морите голодом, устраиваете всякие допросы. Дали бы хоть нормальное одеяло или обогреватель! — Ну, от пищи, допустим, вы сами отказываетесь, однако… — Однако, я объяснял вашему идиоту-директору, почему я отказываюсь от еды. Я не ем мясо с рыбой! Неужели в вашем театральном буфете не найдётся салатов или хотя бы обыкновенного кефира? — Компот с кислой капустой сойдут? — Коромыслов усмехнулся, Прокофьев, напротив, сильнее поджал губы, — а насчёт имени я бы посоветовал вам всё-таки подумать, если, конечно, не хотите провести здесь несколько последующих месяцев. — А что будет, если я его не скажу? — Окликнул предводителя Алистер, когда тот уже подходил к двери. Коромыслов оглянулся: — Если не скажите? Элементарно: вы просто не выйдете отсюда. *** «Что будет, если я не скажу имя?» Андриан Константинович и сам не знал, что будет. Скорее всего, они продержат Алистера до начала весны, а затем всё же отпустят. На такие случаи не предусматривалось никаких специальных инструкций. Такие случаи вообще не предусматривались. Но, Боже мой, для чего столько сложностей? Зачем было заведомо усложнять себе, — да и другим тоже, — жизнь, когда можно было просто поставить галочку в кружочках и лететь на все четыре стороны? Коромыслов задумался. Если бы у него было время, он бы сам подал запрос, полез в архив и проторчал там всю неделю. Но времени у него никогда не было. История на Кузнецком мосту, как и все опасались, не прошла даром. Она дала корни, и теперь толпы обалдуев с камерами и гнутыми антенками патрулировали улицу. Сидя с Зориным в его маленьком, пропахшем сыростью кабинете, Коромыслов подпёр подбородок кулаком: — Константин Павлович, а знаете, сегодня утром я наткнулся на любопытнейший заголовок. — Какой же? — Уже предчувствуя бурю, спросил Зорин. — Да про ваш театр. «Летающий портрет в театре имени Ив. Ив. Шувалова», «Проклятие герра Гофмана»! Занятно, не правда ли? Кто-то из ваших выболтал. Обиженно посмотрев на Андриана Константиновича, Зорин покачал головой. К колкостям Коромыслова Зорин был давно привычен, но в этот раз нервы не выдержали даже у него: — А что я мог поделать? — Отрываясь от заваленного отчётами стола, вздохнул Константин Павлович, — весь театр будто с ума посходил! Никто никого не слушал, все шумели, галдели… Вот, если бы вы раньше приехали… — Благодарите Господа, что я не приехал позже, — Коромыслов встал и вытащил из кармана сигареты. За зажигалкой пришлось лезть в висевшее на крючке пальто — колдовать не хотелось, — а то пади и театра не было бы. Но вам ведь вся эта шумиха на пользу, не так ли? Много билетов продали? — А… — Бэ. На этом диалог был окончен. Коромыслов потёр висок, вновь принимаясь за работу. На длинных, но не красивых пальцах тускло поблёскивали тёмные перстни. Драгоценные камни никак не вязались со старым поношенным костюмом, равно как запах дорого парфюма не взялся с запахом дешёвых сигарет. Снова захотелось спать. Прошлую ночь Андриан Константинович провёл сидя в конторе. Он уже второй день не был дома, и его подбородок весь зарос серой жёсткой щетиной, на левом манжете темнело пятно от вчерашнего кофе. И все же большая ли разница: спать на кушетке, под тонким колючим покрывалом или на кровати под таким же колючим одеялом? А потому большую часть времени Коромыслов находился на работе. В выходные же, если такие случались, он либо отсыпался, либо напивался в одиночестве. А пил он, как известно, сильно. Зачастую утро Андриана Константиновича начиналось не с кофе, а с энергетического коктейля. Естественно, не без алкогольного, купленного заранее. Смятые банки пылись на подоконнике и рядом с мусорным ведром. Навести порядок у Коромыслова вечно не доходили руки, да и не было смысла. Не считая этих самых банок и, разве что пыли, толстым слоем скопившейся картонных коробках, в квартире №14 нечего было убирать. Пустота была кармой этой квартиры, как чай был кармой Алистера. Лениво проведя рукой по убранным в хвост волосам, Коромыслов всё-таки заставил себя выпрямиться. Сделать это получилось на удивление трудно. Заполненный бумагами кабинет плыл в грязно-жёлтом свете и казался затянутым смогом. Он походил на старую фотокарточку эпохи НЭПа. С бумажных, травянисто-зеленых обоев хитро щурились чьи-то гротескные профили. А может, это и не профили были вовсе. Узоры, цветы, листья, искривлённые вензеля… Пахло подгорелым кофе. Прямо на полу, на почерневшем от времени паркете, грудами лежали стопки раритетных книг. В основном труды Энгельса и несколько томов военной беллетристики. Их перенесли сюда ещё во время ремонта в квартире Зорина, и они так лежали уже целый год, пыльные, привычные и никому не нужные. Половину из этих книг, вероятно, не дочитали даже до середины, а половину вообще не открывали. Глядя на их скучные добротные обложки, Андриан Константинович вдруг вспомнил совсем иную. Тонкую и выглядывающую из-под драного матраса. Он вспомнил даже увиденное мельком название: «К востоку от переправы» и тоненькие буквы, которыми оно было выведено. — Послушайте, Константин Павлович, — Коромыслов повёл затёкшеми плечами и опять потянулся к пачке, — а вы уже придумали, что мы будем делать, если этот ваш красавец окончательно упрётся? — Я? — удивлённо моргнул глаза Зорин. — А почему я? — Его жёсткие, чуть поседевшие кудри липли к блестящему от пота лбу, на переносице сверкало золотое пенсне, — Это должность… — А хотя бы потому, что вы директор и, должен вам напомнить, не только театра. Проявите характер, в конце концов, наведите порядок. Кстати о порядке, — Андриан Павлович щёлкнул зажигалкой, и россыпь огненно-рыжих брызг на мгновение осветила его подбородок, — что там с купцами? Уехали? — Да. Все, кроме одной. — Что такое? — Документы просрочены. Девочка лет девятнадцати, но вы не волнуйтесь, с ней проблем точно не будет. — Уверены? — Уверен, — Зорин слабо кивнул и отхлебнул остывшего кофе. Главное, чтобы Коромыслов снова не вспомнил про Прокофьева, а там… Плеснув в ту самую треснутую сбоку чашку коньяка, Константин Павлович пододвинул её предводителю. Тот презрительно фыркнул, но всё-таки сделал глоток. — Хороший коньяк. Где брали? — Август откуда-то приволок. — А, котяра-то? Ну, хоть какая-то от него польза. А вообще неплохо бы вам приобрести рюмки: коньяк напиток благородный, его из чашек не пьют. Зорин крякнул и неопределённо усмехнулся. Коромыслов сделал ещё глоток. Будь он человеком практичным, он бы сейчас отложил все бумаги и пошёл спать. Но Андриан Константинович уже твёрдо решил, что позволит себе отдохнуть только тогда, когда окончательно со всем разберётся. Таково было его жизненное кредо: если загонять себя, то до предсмертных судорог. И оно один раз уже стоило ему головы. Почти. За спиной предводителя одиннадцатого подразделения мерзко заскрипели не смазанные петли. Что-то чёрное юркнуло под кресло, а затем запрыгнуло на стол. Кот не без удовольствия потянулся и стряхнул с шёлково-чёрной шерстки не успевший растаять снег. Константин Павлович поспешно отодвинул папки с бумагами. Коромыслов выругался сквозь зубы. — Ну не топчись!.. Не топчись ты грязными лапами! Принесла нелёгкая! Где ты был? Неделю бы тебя не видел. Кот только сонно моргнул и, изогнувшись дугой, вытянул хвост. Его золотистые, медно-карие глаза хитро поблёскивали, усы топорщились в разные стороны. — Опять галок в подворотнях ловил, паскуда? — Не галок, а мышей. И не в подворотнях, а в подвале. — В каком подвале? — Исторического музея на Красной Площади. — И что, много наловил? — Нет, — голос у кота был мягкий и надтреснутый, на груди белело неровное, похожее на кляксу пятно, — они хитрые, так просто не выходят. — Ну ещё бы! А ты что хотел, чтобы они сами тебе в пасть шли? Кот совсем по-человечески пожал плечами. Грациозно перескочив на тщательно оберегаемую Зориным папку, он повёл вытянутой, как у волка, мордой. — Август! — Константин Павлович вытянул папку из-под кота и убрал в стол. — Что ты сюда пришёл? Где твоя хозяйка? — Анна в бухгалтерии, и следи за тоном, пожалуйста, бурдюк жирный. Я наперсником императора был. Зорин устало застонал, Андриан Константинович закатил глаза. Эту историю слышали уже все и по нескольку раз. Если верить Августу, а верить ему крайне не советовалось, в бытности человеком он являлся никем иным, а сподвижником Петра Великого. Плавал с ним в Турцию и даже состоял в тайном нептуновом обществе. Не обошлось без чародейства. Август либо произнёс какое-то не то заклинание, либо неправильно намешал зелье. В конечном итоге вместе с бессмертием, Август приобрёл кошачью шкуру. Брезгливо поморщив влажный нос, кот снова заходил по столу. Если он и был когда-то человеком, то, должно быть, забыл что это такое. Коромыслов спихнул Августа на пол и отряхнул слетевшую на брюки шерсть. — Линяешь круглый год! Одна грязь от тебя… А это что такое? Пальцы ловко подцепили затесавшийся в груде смятых квитанций листок. На шероховатой, будто зашкурившейся от времени бумаге было выведено всего три имени, и к каждому была сделана небольшая приписка. Андриан Константинович помрачнел. Поднеся листок на свет, он прочитал вслух: — «Николай Андреевич Прокофьев — 1890 года рождения. Расстрелян 8 июня 1935 года по обвинению в шпионаже» «Эрнест Андреевич Прокофьев — 1888 года рождения. Пропал без вести примерно в 1931–1932 годах» «Геннадий Андреевич Прокофьев — 1885 года рождения. Расстрелян в 1930 году по 58 статье.» А это что такое? — Коромыслов с силой хлопнул ладонью по столу, вжимая листок в скатерть, — это, я вас спрашиваю, что такое? Вы мне эту бумагу не показывали. Зорин судорожно сглотнул только что отпитый кофе. С перепуга несчастный Константин Павлович лишился дара речи. Безмолвно, словно попавшийся на крючок сом, хлопая ртом, он поднялся, попятился было назад, но врезался в кресло и послушно, как до этого Алистер, опустился обратно. — Клянусь, Андриан Константинович. Клянусь, — Зорин опять поднялся и опять упал. Его широкое, лоснящаяся от пота лицо стало сначала пунцово-красным, а затем землисто-серым. Дрожа и прижимая похолодевшие руки к груди, Константин Павлович запричитал: — Сам не знаю, как вышло. Вылетел, наверно, листок, а я и не заметил. Ох, чёртова близорукость… Коромыслов надвигался на Зорина, как волк на кролика. — А что, если бы я его не нашёл? Что, если бы этот листок потерялся? Вы уже и так устав нарушили, когда окно открыли! Сколько раз повторять!.. — голос предводителя сорвался. Коромыслов сделал глубокий вдох и продолжил уже совсем тихо: — Сколько раз повторять — каждая бумажка, каждый драный листок тут, что навес золота. А что был, если бы этот ваш Прокофьев оказался уголовником, и не простым, а по нашей части? Что, если бы он натворил что-нибудь? Радуйтесь, что я до сих пор вас покрываю. Давно всех поувольнять пора… Коромыслов замолк. Помятый листок всё ещё лежал под его ладонью, в хрустальной пепельнице дотлевала брошенная сигарета. Андриан Константинович перевёл на неё глаза и подивился её присутствию. «Пепельница хрустальная, а коньяк из чашек пьём». А потом посмотрел на Зорина. Тот, оказывается, всё это время что-то говорил, тараторил, тряс руками… — Да замолчите вы уже, наконец, — Коромыслов опять потянулся к сигаретам. В последнее время курение после ужина стало чем-то вроде неотъемлемого церемониала. А вот про сам ужин Андриан Константинович в который раз позабыл. Быть может, от этого его так знобило? Вот только простуды сейчас не хватало. Андриану Константиновичу по должности не положено было болеть, и, наверное, по этой причине в его квартире не было градусника. — Нам надо проверить все три имени, — Коромыслов потёр ладонью переносицу и простужено передёрнул плечами, — подайте запрос в городской архив, выясните, насколько это возможно, кто кем был, где кто работал, с кем имел знакомства и так далее. Особенно советую обратить внимание на Эрнеста Прокофьева. С пропавшими без вести всегда мороки много. Надо будет узнать, не примелькался ли он где-нибудь после своего, так сказать, исчезновения. И да. Пришлите всё-таки тот архив, про который вы говорили. А ты, — Андриан Константинович повернулся к коту, — беги к своей хозяйке и скажи ей, чтобы принесла перечень всех купцов, начиная с тысяча девятьсот двадцать восьмого и заканчивая тысяча девятьсот пятидесятым годами — их тоже надо проверить. Прокофьев ведь обмолвился, что в торговле уже пятьдесят лет… Август спрыгнул на пол и, потянувшись, напоказ медленно направился к выходу. Коромыслов захлопнул за ним дверь. — Послушайте, Адриан Константинович, — Аредводитель одиннадцатого подразделения обернулся. Зорин стоял у окна и мял в руках носовой платок. — Мне тут про тот камень кое-что стало известно.