Предводитель одиннадцатого подразделения

Что-то мягкое коснулось его щеки. А затем фруктовый, щекочущий ноздри запах вытеснил из головы все мысли. Прокофьев поморщился. Не открывая глаз, он натянул на себя одеяло и, задевая чьи-то пушистые волосы, потёр переносицу. — Алечка? — Голос тонкий, почти детский, звучал как будто бы со дна колодца. — Алечка, тебе плохо, да? У тебя температура? — И тут же л прохладная ладонь опустилась на его лоб. — Ой, да ты же горячий весь! Этот полный тревоги вопль заставил Алистера окончательно проснуться. Он пробормотал что-то невнятное, открыл глаза и увидел девочку. Спросонок Прокофьев не сразу сообразил, кто она. Но едва затуманенный температурой взгляд скользнул к нечёсаным неестественно рыжим кудрям, имя само сорвалось с губ: — Маша! Соболева! Неужто ли ты? Девочка заулыбалась. Смущённо и лукаво одновременно. Стоя на коленях, запутавшись в полах своей лоскутной юбки, она склоняла над Прокофьевым рябое от веснушек лицо. Тот самый фруктово-синтетический запах исходил от Соболевой. И Алистер вспомнил его. Да-да, это был какой-то дурацкий детский парфюм. Маша вечно покупала его, потому что он дёшево стоил и продавался в каждом ларьке. Разгладив сбившуюся сбоку простынку, Маша осторожно присела на краешек тюфяка: — Ты вообще себя как чувствуешь? У тебя лоб — батарейка. Носки сушить можно. Прокофьев залихватски махнул рукой. — Сойдёт. Но ты-то тут какими судьбами? Вот кого не ожидал увидеть, так это тебя. — А я из-за документов, — Соболева грустно улыбнулась и развела руками. — Они у меня просроченные все, представляешь?! Вот теперь сижу, жду, когда продлят. А мои все улетели давно. — А про меня, как узнала? — Подслушала. — В ясных светло-голубых глазах снова заиграл лукавый огонёк. Обхватив колени руками, Маша прижалась макушкой к стене. — Я так рада тебя видеть. Прокофьев снисходительно рассмеялся. Всё-таки, что не говори, Соболева ни капли не поменялась. Они познакомились четыре года назад, когда Маше было, кажется, четырнадцать или пятнадцать лет. Она отбилась от купцов и плакала на крыше универмага, а Алистер, как полагается, помог ей. Потом они вместе летали в Тибет, торговали яшмой и янтарём в Киеве, путешествовали по ближнему востоку, а там судьба снова развела их. — Я как про тебя узнала — сразу сюда, — раскачиваясь в разные стороны, Соболева подавила деланно грустный вздох. — Аличка, милый, а они тебя совсем-совсем выпускать не хотят? — Совсем. — Покачал головой Алистер, — из-за имени упёрлись, а имя… — А-а. — Соболева понимающе кивнула. Она никогда не спрашивала Алистера о его имени, а он никогда не спрашивал её об маленьких шрамиках на запястьях и лодыжках. Это было чем-то вроде негласного правила среди воздушных купцов, табу, ибо каждому из них было, о чём молчать. — Слушай, а хочешь, я тебе за таблетками сбегаю? А то ещё подохнешь тут у меня. Вон горячий какой! Маленькая ладошка вновь прижалась ко лбу. Алистер аккуратно убрал её и поднялся на ноги: — Не стоит. Мне Зорин на днях целый мешок приволок. Там, в общем-то, просрочено половина, но не суть дела. Давай-ка лучше я тебя чаем угощу? Для профилактики, так сказать, чтобы от меня не заразилась. Маша бодро кивнула. Алистер заулыбался и потянулся к рюкзаку. Вжикнула молния. Прямо на пол брякнулись та самая синяя жестяная банка, две деревянных чашки и остаток сахарного песка в завязанном на узел целлофановом пакете. Сердито забурлил заранее поставленный чайник. Алистер снял его и не спеша залил кипятком разложенную по чашкам заварку. Ароматный, белый, как молоко пар поднялся к потолку. — Иван-чай. Со звёздной пылью. Сам на алтайских горах собирал. — Неужто прям сам? — Тоненькие пальцы с кое-как накрашенными ноготками цепко сжали чашку. Сделав осторожный глоток, Маша оттерла рот ладонью. — Мы же тогда с тобой так на Алтай и не полетели? Прокофьев покачал головой: — Это ещё до тебя было. В девяносто первом. Я тогда много где летал. И летал бы дальше, если бы сюда не залетел. Я ведь, — он вынул из кармана сигареты, — не знал, что они паспорт потребуют. Думал отогреться чуть-чуть, чаю выпить. Вот теперь сижу, хлебаю этот чай целыми днями. Протянув Маше сигарету, Алистер полез за зажигалкой. Зажигалка была железной, бензиновый и украшенной старой стёртой наклейкой, рисунок, который уже невозможно было разглядеть. Повернув колёсико, Прокофьев с наслаждением затянулся. Если он не пил чай, он курил. А за окном, между тем, злодействовала вьюга. Величавая, беззвучная и различимая лишь в свете тускло желтеющих фонарей. Мелкие снежинки парили над ещё не уснувшим городом и, повинуясь ветру, летели то влево, то вправо. То вниз, то вверх. А вдалеке, за рядами переплетающихся между собою улиц, возвышался силуэт Спасской Башни. Алистер всегда пролетал над ней, когда возвращался назад. Он часто бывал в Москве, но никогда не задерживался в ней надолго. Что-то гнало его из города. Что-то не давало задержаться на лишнюю минуту и, в то же время, тянуло вернуться. В конце концов, все мы уходим лишь ради возвращения. Это, как не произнесённое обещание. Клятва, которую не все исполняют, но до до последнего верят, что исполнят. — А где ты ещё летал? — Маша отставила чашку и сложила локти на подоконнике. Взгляд Соболевой был устремлён куда-то далеко. За Спасскую Башню, к горизонту, которого уже совсем было не различить за колыхающейся пеленой снега. — Где ты был, до того, как к нам прибился? Алистер пожал плечами: — Много где. Вот в том же Алтае, в Сибири, даже в Париже. В Пекине был, в Берлине, в Лос-Анджелесе, на Северный Полюс летал. Знаешь, — Прокофьев ещё раз затянулся, — там красиво так. Вот, представь, летишь ты себе, а под тобой бесконечное белое полотно. И всё сверкает, искрится. Снежинки от звёздной пыли серебрятся. Они летят, а на небе, между тем, ни одного облачка. И ты, вот, думаешь: откуда же им взяться, раз облаков нет? А они всё идут и идут вопреки всей земной логике… — А северное сияние видел? — Видел. Оно, знаешь ли, совсем не такое, как на фотографиях. Оно ярче и, в то же время, прозрачнее. Как кисейная ткань. А может, мне показалось… — А Белых медведей? — А вот медведей не видел. Не удосужился. Я ведь только по воздуху летал, на землю не спускался и… впрочем, ладно. Прокофьев затушил сигарету и стряхнул с колен осыпавшийся пепел. — Там Ричард III идёт. Хочешь, на краешек балкона сядем и посмотрим немного? *** Он вернулся домой, лёг спать и проспал до следующего вечера. Что и говорить — перед законами физики бессильны даже волшебники. Адриан Константинович не жалел себя. Не будучи по натуре трудоголиком, он старался как можно скорее разобраться с работой, но будучи педантом делал всё, что называется, по линеечке. А возможно, он просто не хотел возвращаться домой. Чувствовал ли Коромыслов себя одиноким в пустой насквозь пропахшей табаком и подгоревшим кофе квартире? В квартире, где кроме тиканья часов, тишину нарушал разве что свист чайника на плите? Об этом никто так и не узнал. Проспав почти целые сутки, предводитель совершенно не выспался. Он проснулся, посмотрел в окно, за котором уже совсем стемнело, и опять откинулся на подушку. Если он встанет сейчас — то не заснёт ночью, и утром будет ходить весь разбитый. А пытаться заснуть снова — бессмысленно. Адриан Константинович ещё немного посмотрел в потолок, — потолок был высоким, белым и не занимательным, — и всё-таки встал. От яркого света, вспыхнувшего над головой, захотелось зажмуриться. Коромыслов лениво поковылял на кухню. Каким же вымотанным он себя чувствовал. Восемнадцать часов сна не пошли на пользу. Он даже не сразу заметил, три коричневые папки, покоящиеся на его столе. Так… Значит, Зорин, всё-таки не забыл про архивы. Интересно, сам приходил или кота прислал? Должно быть, всё-таки Августа — тому проще в квартиру попасть… Но отчего так столько бумаг? Коромыслов взял верхнюю папку и мельком пролистнул её. На долю секунды зрачки предводителя расширились и почти слились с тёмными, чуть менее чёрными радужками. Коромыслов схватил другие две папки. Категорически, только в одной из них были записи из архивов. В остальных двух… Что-то внутри Коромыслова дрогнуло. Предводителем овладело невыносимое желание отложить «архивную» папку.э, засунуть её куда-нибудь, чтобы она не мозолила глаза и чтобы открыть её только через дня два-три. И всё-таки… И всё-таки он отложил первые две. Беспокойное возбуждение, нахлынувшее на Коромыслова в первую секунду, утихло. Он перевёл дыхание, налил воды в стакан и сделал два больших глотка. Всё тот же извечный жёлтый свет, сгущающий тьму за окном и уродующий краски в комнате, слепил глаза. Андриан Константинович ещё раз перелистал папку. Всего оказалось четыре листка. Коромыслов честно перечитал каждый из них, но не вник ни в один. Все эти имена, даты, безликие и ни о чём не говорящие, рябили в глазах. От них начинала болеть голова. Быть может, бумаги и заслуживали внимания, но Адриан Константинович никак не мог сосредоточиться. Навязчивое желание убрать папку не давало ему покоя. Голова Андриана Константиновича, всё его существо, включая мозг и то, что оставалось от души, были заняты другими двумя папками. Мысленно, он уже разглядывал их. Что ни говори, Коромыслов был человеком. И вот смуглые пальцы дотронулись до шершавой обложки. Коромыслов выдохнул. Им вновь овладело то, казалось, спавшее беспокойство. Головная боль вмиг исчезла, взгляд стал внимательным и острым. В такие минуты Адриан Константинович напоминал стервятника — для орла он растерял благородства. Но к чёрту благородство. К чёрту всё, если это то, что он думает. Нужные строки нашлись, едва предводитель перевернул страницу. Глаза сами наткнулись на них — ровные аккуратно переписанные Зориным буквы синели поверх белого листка. Коромыслов вздрогнул. Вот они — письма Бертолучи. Разноязычные, но повествующие, в сущности, об одном и томе же, сложенное в двое и неудобно скреплённые скрепкой в левом верхнем углу. Оригинал одного из них, того, что было написано по-французски, предводитель уже видел. Да что там видел? Держал в руках! Но тогда, в далёком 1790 году, ему было не до письма. Он толком и не вникнул его, закинув, должно быть, куда-нибудь в ящик секретера. Сейчас же ситуация поменялась. Сейчас его интересовала лишь собственная жизнь, и не было уже той, за которую бы Коромыслов пренебрёг камнем. Вновь зашелестела тонкая бумага. Предводитель по два раза перечитал все три письма. Он читал их, и не верил в то, что было написано на русском, французском и итальянских языках. Он боялся обмануться. Рождающиеся сами собой, вспыхивающие в голове предводителя перспективы затуманивали разум, но извечный скептицизм вновь и вновь вытеснял их. Это был страх, — унизительный и несознательный, — страх человека, слишком много раз ошибавшегося. Нет-нет, Коромыслову надо было убедиться во всём окончательно. Не подделали это? Не обман ли? Внизу каждого из вариантов Зорин догадался поставить даты. Они, в некоторой степени, обнадёживали, но кто поручится за достоверность? Их тоже надо следовало проверить. — А как это сделать? — Вопрос был задан в воздух, но ответ всё-таки прозвучал: — Никак. От собственных слов у Коромыслова скривились губы. А потом предводитель неожиданно для самого себя улыбнулся: — Ну-с, разучился рисковать на склоне лет? Стареешь, шевалье, стареешь… А впрочем, не весь порох ещё отсырел. Спасибо, тебе, Господи. К слову, Коромыслов не был верующим.