Предводитель одиннадцатого подразделения

Идя к брошенной прямо у моста машине, Коромыслов в последний раз обернулся. Долгоруков смотрел на него, хмурясь и поджимая тонюсенькие губы. Больше они друг друга уже не увидят. Думая о том, стоит ли помахать, так, шутки ради, Андриан Константинович поднял смуглую ладонь. Елизар не шелохнулся. А затем развернулся, и вместе с другими верховниками зашагал прочь. Коромыслов не понял, как они растворились в воздухе. — А вы свой автомобиль забирать не будете? — Спросил Зорин, когда все залезли в его машину — Анна заняла переднее место, Станислава, которого больше к рулю не допускали, вжали в дверцу, а Маша уселась прямо на колени мокрого, чуть живого Алистера. — Да на кой он мне? — Коромысн пожал плечами, — потом заберу. — Как знаете. Ну, ладно, угруппировались там? А то Новый год скоро. — Константин Павлович отодвинул край рукава и взглянул на часы. — Через два часа и десять минут. — А вы что после этого всего, ещё и отмечать собрались? — Помилуйте, Андриан Константинович, как же без Нового Года-то? Сейчас возьмём что-нибудь из буфета, на стол накроем… — Тогда езжайте быстрее, пока ГАИ не припёрлись. А то Новый год в кутузке встречать придётся. Зорин сухо рассмеялся. Коромыслов потёр переносицу. Сказать, что его знобило– это не сказать ничего. Кутаясь в отданное Константином Павловичем пальто, он угрюмо глядел на мелькающие за окном фонари. . Единственным желанием Андриана Константиновича в эту минуту было переодеться в сухую одежду. Черт. Он же оставил чемодан в машине. — А вы не волнуйтесь, Андриан Константинович, мы вам что-нибудь из реквизита выделим. — Слегка поворачивая зеркало заднего вида, заверил Зорин. — А я могу тебе брюки дать, — тотчас подал голос Алистер, — у меня есть меня там, — он похлопал по рюкзаку, — запасные штаны есть. Тебе, как раз, по размеру должны быть. Коромыслов коротко кивнул. Уж лучше клеши Прокофьева, чем сырые до ниточки, липнущие к коже брюки. К слову о брюках. Ещё одним неприятным довершением вечера стало то, что салон машины Зорина оказался кожаным. Кожа не впитывала воду, и каждый раз, когда автомобиль подпрыгивал на ограничителях, Андриан Константинович съезжал вперёд и едва не ударился о переднее сидение. Однако, всё же кое-какая польза от сырой одежды была. Коромыслов мог думать только о ней, а потому понемногу отвлекался. Если бы предводитель попытался осмыслить хоть половину всего, сегодня с ним приключившегося, у него непременно бы затрещала голова. Голова у Андриана Константиновича, тем ни менее, и так болела, но совсем по другому поводу. Приехав в театр, Коромыслов сразу же переоделся. Алистер, как и обещал, выдал ему свои брюки, на деле оказавшиеся старенькими расклешёнными джинсами, а Зорин — белую сорочку из реквизита. Изначально эта сорочка шла вместе с мушкетёрским плащом, но совершенно не соответствовала эпохе. Её фасон, кружева на воротнике и манжеты скорее напоминали моду середины XVIII столетия. Также Константин Павлович выудил откуда-то пыльный расшитый обтрепавшимися цветами вескоут, который гордо величал «жилетом». Взглянув на себя в зеркало, Андриан Константинович даже улыбнулся. Драные джинсы Алистера забавно сочетались с широкими рукавами сорочки, но тем ни менее, сочетались. Андриан Константинович был похож на одного из тех воздушных купцов, которых сам же недавно отчитывал. Не хватало только бус. Хотя у Коромыслова имелось кое-что получше. Коромыслов вытащил из-за ворота болтающийся на цепи кулон. Жёлтый, источающий мягкое тепло камень заставил предводителя вспомнить о красном. Сейчас Коромыслов почти не сожалел о нем. Почему — Бог весть. Может, так сработал защитный механизм нервной, в конец, истрёпанной, системы, может, ещё что-нибудь. По крайней мере, всё это время предводитель вполне обходился маленьким прозрачным Аурелио. И был занят поисками красного. А что он будет делать теперь?.. Поставив свои ботинки сушиться, Коромыслов надел откуда-то взявшиеся тапочки. На подоконнике его уже дожидались стакан с тёплой водой и упаковка аспирина. Уж лучше б коньяк, чес-слово… Бывший предводитель одиннадцатого подразделения заставил себя проглотить таблетку. В третий раз в жизни он чувствовал себя настолько потерянным. В первый раз было, когда Коромыслов, тогда Анди де Трюффо, очнулся после собственной казни. Во-второй — совсем недавно, когда запрос на Полевского ничего не выдал, и Коромыслов сидел в машине, не зная, куда и зачем ему ехать. И вот сейчас он вновь вернулся в то место, откуда ещё час назад собирался уехать «навсегда». Впрочем, это была скорее растерянность, нежели потерянность. Раньше у Коромыслова была цель. Раньше у него была работа, на которую он вставал рано утром и которую ненавидел. Да, именно, раньше у него было то, что заставляло просыпаться по утрам. А что же делать Коромыслову теперь? Ждать пока подохнет? Вернуться назад в свою старую-новую квартиру, найти работу? Так ведь, он ничего, если хорошенько разобраться, и не умеет. Однако, был и второй вариант. Париж. Коромыслов сомневался, помнит ли он что-нибудь хоть по-французски. Ещё раз взглянув на себя в зеркало, предводитель насмешливо произнёс: — Eh bien, de Truffaut, prêtes à rentrer? — Андриан Константинович, — послышался сзади голос Зорина, — вы там скоро? Мы уже на стол накрыли в моём кабинете! Только вас ждём. — Хорошо, — отозвался предводитель, — иду. *** Стол передвинули к дивану и убрали с него все бумаги. Вместо них на сделанной под мрамор столешнице красовались две тарелки с салатами, заветревшийся хлеб, фрукты и маринованная, щедро присыпанная луком селёдка. Последнюю, впрочем, уже прибрал к лапам Август. Довершали картину три бутылки советского шампанского. Стоя на коленях, Понятовский возился с принесённым из другого помещения телевизором. Там отходил какой-то проводок, и изображение то и дело шло белой беспокойной рябью. Анна нехотя разговаривала с Машей. Зорин пыхтел над столом. А Алистер, съёжившись и накинув на плечи полотенце, жался к ободранной подушке. Пройдя в кабинет, Коромыслов кивнул: — Чудо в перьях, ты хоть таблетку-то не забыл выпить? Константин Павлович, он аспирин выпил? — Выпил-выпил, — тотчас отозвался Константин Павлович, — сам проследил! — Не волнуйся. — Сдавленно простонал Прокофьев. — Ну, вот и славненько. Взяв со стола кусочек огурца, Коромыслов плюхнулся рядом с Алистером. Он так и не поблагодарил его, и сейчас был самый лучший момент сделать это. —Слушай, — начал Андриан Константинович, поднося огурец ко рту, но так и не надкусывая его, — спасибо тебе. Алистер непонимающе уставился на Коромысла: — За что? Я ж не сделал ничего. — Ну, за то, что прыгнул за мной, хотя, сказать по-честному, лучше бы ты этого не делал, и за камень. За то, что взял всё на себя. — Да ерунда! Я-то, наоборот, боялся, что ты разозлишься… — Так значит, это ты всё вытворил, только чтобы меня позлить? — А как же! Алистер рассмеялся. Он подождал немного, а после, получше укутавшись в полотенце, спросил то, что было интересно всем присутствующим: — Андриан, а куда ты… теперь? На этот вопрос хотелось отвечать меньше всего. Анна и Маша с любопытством уставились на Коромыслова, Станислав тоже отложил провод, Зорин старательно делал вид, что занят сервировкой стола. Лишь один Август с аппетитом поедал оставшуюся селёдку и совершенно не обращал внимания на бывшего начальника. Слегка подобравшись, Андриан Константинович размеренно и просто произнёс: — В Париж. — Так что, прям правда в Париж? — первым спросил Понятовский, после недолгого молчания. — На самолёте? — Своим ходом. — Коромыслов покачал головой. — Алистер? Ну как, не против поторчать в моей компании ещё неделю? За Алистера ответила Маша. Радостно взвизгнув, она подскочила к дивану и втиснулась между Коромысловым и Прокофьевым. — Вот видишь! Видишь, Аля! Я же говорила, что он с нами полетит! Это было правдой. Сидя в машине, Андриан Константинович слышал, как Соболева шепнула Прокофьеву: «давай возьмём его с собой?». Говорила она так, как будто речь шла о щенке или котёнке, но это почему-то совсем не задело Коромыслова. — Только я сам так далеко не летал никогда. Не знаю на какие ветра… садиться. — Научим, — Прокофьев махнул рукой, — выздоровей для начала, главное. Я-то, ладно, и не в таких передрягах бывал, а вот ты… — Спасибо, подлечусь в дороге. Чем раньше вылетим — тем лучше. Боюсь… Передумаю. Этого договаривать он, естественно, не стал. Зорин, который, как оказалось, всё-таки подслушивал, попытался отговорить Коромыслова: — По ветру! С простуженным горлом! С температурой! Ведь окончательно же заболеете, Андриан Константинович! А то недельку бы подождали, а там бы и полетели с чистой совестью. А хотите, я вам билет на самолёт забронирую? Всё лучше, чем, чёрт знает сколько, с ветрами шляться. Но Андриан Константинович был непреклонен. Тогда Зорин попытался предложить забронировать рейс на следующее утро, но снова получил отказ. Чтобы лететь просто так, с ветром, у Коромыслова были вполне весомые причины. Ему хотелось, если не обдумать всё, как следует, то, по крайней мере привести мысли в порядок. Он знал, что это ему нужно, и двух часов перелёта просто бы не хватило. Да — лететь придётся долго, да — будет холодно, да — он разболеется окончательно, но это того стоило. Один знакомый Коромыслова, как говорил Алистер, из прошлой жизни, однажды поведал ему довольно-таки бесхитростную истину: путешествие — лучший лекарь для разума. Перелёт с одной точки в другую вряд ли можно было назвать путешествием. Андриан Константинович сам удивлялся, как быстро отважился поменять привычный уклад жизни. На деле же всё поменялось без его участия. Коромыслов лишь выбрал, в какую сторону сделать шаг. На рябящем помехами экране постепенно стала проглядываться картинка. Покрутив провод ещё немного, Понятовский обмотал его изолентой и закрепил на стене. Алистер, тем временем, не умолкал: — Полетим, часа в три ночи, когда фейерверк прекратиться. Так удобнее будет. Главное, не забыть твои вещи из машины забрать. Кстати, а машину ты в Москве оставишь? — На кой она мне? — Коромыслов налил себе холодного шампанского и, под укоризненным взглядом Константина Павловича, сделал глоток. — Ну, она же такая дорогая? — И что? — А скучать не будешь? — По машине? — По всему. Андриан Конторович задумчиво потёр подбородок. Конечно, шут побери, будет. И по своей новой-старой квартире, и по ненавистной работе, и по этому кабинету с гадкими зелёными обоями и кипой старых книг в углу. Даже по коту. — Что ты на меня смотришь, ворона тощекрылая? — Подняв лоснящуюся от масла мордочку, Август по-кошачье презрительно фыркнул, — рыбу не получишь. — Да ешь ты уже свою селёдку. Я на неё не претендую. — А таращишься что тогда? — Считай, тобой любуюсь. Кот понимающе повёл мордой и вновь наклонился к недоеденной сельди. Коромыслов плеснул себе в чашку ещё шампанского. Хотел чего покрепче, да решил, что напиться ещё найдёт время. А вот Прокофьев начал сразу водки и быстро захмелел. Сгорбившись в углу, он спрятал нос в намотанном на шее полотенце. Маша потрогала его лоб. — Хлеб жарить можно. — Вынесла вердикт Соболева, а затем, немного помявшись, пересела к Анне. Зорин, меж тем, приволок третью бутылку шампанского. Её открыть так же аккуратно, как первую, уже не получилось: похожая на гриб пробка отлетела в сторону, и мощная струя брызг взметнулась вверх. Белая пена поползла по разорванной вокруг тёмно-зелёного горлышка фольге. Треть пролилось прямо в салат, треть — Константину Павловичу на ботинки. Оставшегося содержимого, с горем пополам, хватило на шесть неполных чашек. — Просыпайся. — Наклонившись чуть ближе, Коромыслов несильно толкнул Алистера в бок, — Новый год скоро. — Да? — Алистер открыл глаза и с неохотой выпрямился. — Даже так? — Даже так, — повторил Андриан Константинович, — и как я с тобой таким полечу… — Что? — Да ничего. Забили куранты. Все, кроме Алистера и Андриана Константиновича, замерли со своими чашками. Казалось, даже метель за окном и та затаила дыхание. Двенадцать глухих ударов чинно прогремели над городом. На небе, разом вспыхнуло десять разноцветных хризантем. Рассыпающийся золотыми звёздами дождь пролился над Москвой. Заиграл гимн. Послышались радостные возгласы. — Ну, с Новым Годом тебя. — Аккурат отведя с лица Алистера волосы, Коромыслов приобнял Прокофьева за плечи. — Кстати, у меня кое-что есть для тебя. Узнаешь? Это была старая чёрно-белая фотография ещё с советских времён. Предводитель выудил её из кармана и протянул Прокофьеву. Изображённых на фото было пятеро: полная улыбающаяся женщина лет сорока — сорока пяти, плечистый мужчина примерно того же возраста, две совсем молоденьких девочки в белах халатах и ещё один мужчина на заднем плане. Высокий, аккуратно подстриженный, в толстых очках и мятом нараспашку халате. Его лицо скрывала тень от козырька здания, но во рту явственно виднелась сигарета. — Нашли, когда архив на тебя сжигали, — пояснил Коромыслов, — ну и пай-мальчик же ты был! — Не без того. — Алистер покрутил фотографию в руках и, как-то непонятно, не то грустно, не то насмешливо улыбнувшись, спрятал её в лежащий рядом рюкзак. — Спасибо. Интересно вот каким ты был в то время. — Да таким же всё и был, как сейчас. — Что, прям в клешах и в жилете с розочками? Коромыслов сдавленно рассмеялся. Взяв со стола две чашки и отдав одну Прокофьеву, он спросил: — Так за что выпьем? — За удачный полёт? — Поднял чашку Алистер. — За удачный полёт, — кивнул Андриан Константинович.