Insight

      Самую большую боль ребенку способен причинить только взрослый человек. Физическую или моральную — не играет значительной роли. Никакая детская игра не оставит такого следа, как поступок фигуры воспитателя, родителя или даже случайного незнакомца, что поставил себе целью поучить кого-то уму разуму.       Многие могут со мной поспорить, мол, дети бывают жестоки. Дети травят друг друга за малейшие отличия. Дети избивают друг друга, дерут за волосы и толкают в стены. Дети не оценивают рисков и в безобидной игре наносят друг другу травмы, которые не сможет исправить ни один врач.       Вот только, к сожалению, то же самое способен сотворить и тот, кто должен защищать, а не накидываться с кулаками. Всё это и больше делают взрослые, в глазах ребенка имеющие авторитет, дарующие уверенность в безопасности и непоколебимую веру в упорядоченное движение мира.       Пусть своим разумом я и понимала, что у отъезда сира Риона могло быть более сотни причин, я всё равно расценила его как предательство. Единственный человек, что был на моей стороне, преклонил колено и назвал своей королевой покинул меня. Он был тем, кто вступался за меня перед своими друзьями по несчастью и был одним из тех, кто рискнул своей жизнью, чтобы вывезти королевскую кровь с пропитанного ветром и солью острова.       Он же стал тем, кто бросил меня, даже не попрощавшись.       Есть пять стадий отрицания горя. Они же — пять стадий принятия смерти. Они же — модель Кюблер-Росс, чьё имя здесь не значило ровным счетом ничего. Даже меньше, чем ничего. Она и в моём-то мире была поставлена под сомнение, если и вовсе не опровергнута, так что, никаких претензий к миру этому. Могу понять. Тем не менее...       Стадия первая: отрицание и изоляция.       Всё, что пришло мне в голову, едва я услышала эту новость за завтраком: надо закрыться у себя в комнате. Малоэффективно и невыполнимо. Провоцировать свое окружение на повышение внимания ко мне было контрпродуктивно и даже опасно. Они и без этого считали, что я веду себя недостаточно благовоспитано для леди. Встать из-за стола и сбежать было бы чрезмерно.       Вместо этого я позволила себе размазать кашу по тарелке с видом, будто уже сыта (да, по горло всеми этими разборками) и, пробормотав извинения, спрыгнула со стула. Мне надо было остаться одной, чтобы пережить эту поглощающую пустоту в одиночестве. Визерис смотрел на меня через весь стол пытливым взглядом и пытался понять о чём я думаю.       Для него сир Рион не значил ничего. С ним он так не обращался.       — Постойте, юная леди, — сир Виллем Дарри лишь для вида, как показалось, промокнул густые усы салфеткой и откинул её в сторону. На краю губ так и остался кусочек желтка, застрявший в грубых волосках. — Изъясняйтесь на общем языке. Впредь, лишь на общем языке будет общение в стенах моего дома. И пока вы не научитесь как следует покидать трапезную — вы её не покинете.       И пусть я поняла в этот раз каждое обточенное о кривые желтые зубы слово, я выдавила улыбку и посмотрела на Визериса вопросительно. Не понимаю ни единого словечка, милорд, мне нужен переводчик.       Памятуя про то, что я буду его ушами, юный дракон вздохнул и свободно повернул голову к сиру Виллему. С лёгкой ленцой и пренебрежением в голосе, как мерзкий, раздражающий подросток, заговорил:       — Племянница глупа для этого, сир. Матушка говорила, что немая болезнь вовсе не должна была проходить, — высокосветски заявил он. Со своими светлыми волосами и светлыми глазами он очень походил на Драко Малфоя из книг о Гарри Поттере. Истинно британское чтиво. Вероятно, именно из-за таких нюансов, Визерис и раздражал меня менее того, что ему полагалось.       Я знаю, что среди стереотипов о моём народе всегда значились чопорность и пресловутая высокомерность. Ей Богу, словно каждый житель королевств от Орнейских островов до Корнуолла, от Северной Ирландии до Па-де-Кале — родился с короной на голове в Букингемском дворце. Перекладывая на реалии Вестероса, полагаю, Визерис был именно таким безо всяких поправок на человеческую архетипизацию.       И именно сейчас это играло нам на руку.       — "Vesterosy udrir istia ȳdragon," — vestas.       На удивление, Визерис перевёл весьма правильно. Я могла уже и полную ахинею ждать, которой он бы выразил свое недовольство ситуацией. Впрочем, не я одна могла играть в эту игру.       Маловероятно, конечно, что, понимая валирийский, высокие лорды притворялись непробиваемо глупыми и несведущими, однако, они всяко были умнее детей, которым в сумме исполнилось лишь десятилетие.       В ответ на слова Визериса, я потушила улыбку и надула губы. Подбородок задрожал и много сил не потребовалось, чтобы начать сдерживать всамделишные слёзы. Я и без этого собиралась их проливать по своему сбежавшему рыцарю. Другое дело, что в одиночку и за закрытой плотно дверью.       — Quptenkos Ēngoso ȳdragon koston daor! — прохныкала я. — Nyke ȳdra daor gīmigon!       Знала я общий или нет, по количеству произносимых мною картавых и шипящих слов с проглоченными буквами, было ясно, что я не такая глупая, какой меня выставляет дядюшка. Даже если он сам не понимает, что я общаюсь куда лучше трёхлеток, окружающим было всё ясно. Вряд ли я несу полную ахинею, если принц-дракон меня понимает и может доносить до меня какую-либо идею.       И дело не в немой болезни или проклятии Неведомого. Дело в том, что я сама отказываюсь говорить на треклятом языке Семи Королевств. А по какой причине — грубым мужланам не так уж и важно.       Мои вырвавшиеся слезы сир Виллем воспринял однозначно.       — Повторяй, принцесса, — перешел на фамильярность рыцарь Безумного короля. — “Прошу прощения, я выйду из-за стола”, — по слогам произнес он.       Мой взгляд заметался между ним и Визерисом. Для них это должно было быть непонимание. Для меня самой — раздражение. Чертовы мужчины, которые решают, как всем окружающим стоит жить. Я думала, что в двадцать первом веке с этим уже все разобрались. А затем оказалась здесь, конечно.       Подчиняться принципиально не хотелось.       — Ȳdra daor shifang! — прокричала и, топнув ногой, рискнула побежать наверх.       — Рут, сделай одолжение, — и прежде, чем сир Виллем договорил, один из Четверки уже поднялся за мной и без труда настиг. Вырывающуюся меня он принес обратно и, даже не оправив задравшееся платье, грубо усадил на стул. Копчику от неудачного столкновения стало больно.       Глаза мои были круглыми от удивления. Рот хлопал немо, как у рыбы, в зашедшихся рыданиях. Меня не трогали до этого момента. Не считая Визериса, конечно, но это совершенно другой разговор.       Никто не позволял себе применять ко мне физическую силу.       Больше между мной и сторонниками короля не было меча, что мог бы меня спасти. Стена меж нами пала и мне только предстояло увидеть, что за ней скрывалось на самом деле.       — Это для её пользы, милорд, — с улыбкой произнес сир Виллем. — Поверьте, общение на общем языке сильно упростит жизнь нашей принцессы.       Визериса уводила Криста. Взгляд её, как обычно, был остёр и гневен. Она ненавидела господ, что бы там ни говорила. И она ненавидела мужчин, чего абсолютно не скрывала. Ко мне у неё складывалось покровительственное отношение, какое только может появляться у жертвы к страдалице такой же, как и она сама. Даже если вторая ещё не осознает своего немощного положения.       Я ожидала от неё предательства, даже не понимая, что мы, по сути, качаемся на волнах в одной лодке.       Отъезд сира Риона наложился на значительные изменения в моей жизни, что, конечно, любви ему не добавляло. Как бы я ни старалась обелять его в собственных глазах — не получалось. Он оберегал меня от чудовищ, что сорвались при первой возможности.       Поверить в то, что кто-то может себе позволить так обращаться с принцессой королевской крови было тяжело. Тем более кто-то, кто ставил себя в позицию доброго волшебника. Манипулировал и увещевал сладкими речами. Внушал чувство вины и на полную использовал газлайтинг, как способ влияния на только зарождающуюся личность.       Я — взрослая женщина, прожившая какую-никакую, но полную жизнь. За моими плечами школа и высшее образование в достойном университете, работа с детьми на нескольких языках, навык деятельности в архивах и библиотеках. Я вполне отдаю отчет своим действиям, своей мере ответственности и окружающей реальности.       Я могу отделять чужие отвратительные, давящие личные границы и извращающие мироощущение практики от своей картины мира. И даже меня пробивали некоторые слова, которые мозг от отчаяния начинал воспринимать всерьез.       Что могло бы стать с ребёнком? С маленьким доверчивым существом, что любому в рот заглядывать будет и принимать на веру существование Феи Морганы, келпи и острова Авалон? Страшно даже подумать.       Остается только надеяться, что такая участь миновала маленькую Дейнерис, у которой, насколько я могу помнить, о нахождении в этом доме оставались только приятные воспоминания.       Из-за стола в тот день я так и не вышла. Рут, строго наказав мне слушаться сира Виллема, ушел в свою комнату, которую делил с Мейсоном Личестером. Пусть я и попыталась в очередной раз пойти наверх, меня лишь снова усадили на место. Спать я сползла на холодный пол, вот и всё, что смогла себе позволить. Сквозило невозможно. В очередной раз мой мозг порождал проклятия в чужой адрес.       У Арьи Старк был список приговорённых ею на смерть. У меня был свой, в котором я желала много нелицеприятных вещей во всей красоте своего лексического британского запаса обсценной лексики в адрес тех, кто смеет плохо обращаться с детьми.       Виллем Дарри.       Мейсон Личестер.       Рут.       Рион Аллирион.       Неделя прошла в молчании. Без возможности отправиться в свои покои, ночуя либо у печи на кухне, либо на узкой койке Кристы в крохотной подсобке, я нашла свой собственный способ изоляции от окружающего мира.       Взрослые же, обходя стороной возмущения Визериса, находя всему оправдания, занимали его больше обычного. Стали выводить в город в сопровождении. Больше уделяли времени его навыкам фехтования (снова потакая и поддаваясь). Читали с ним книги на общем языке и поглощали его внимание тем, как бравые короли становились великими, ни слова не упоминая про королев, что многое отдавали за это величие.       Я не верила, что происходящее лишь следствие того, что меня покинул один единственный человек. Что всем кроме него было плевать на мое самочувствие и мою безопасность. Даже в клятой старушке Англии посторонним людям было не настолько на тебя все равно.       Ко второй стадии — гневу — я перешла довольно медленно по общим признакам. Дней через десять, может, через две недели.       Реактивный вопрос был энциклопедическим: “Почему именно я?”       Почему они зацепились именно за меня? Почему срывались на мне, возвышая Визериса? И почему Визерис лишь бросал на меня косые взгляды и поджимал губы, уходя вслед за этими мужчинами? Он ничего не делал, хотя обещал меня защищать. Кризис трёхлетки столкнул меня лбами с его кризисом семи лет. Моим нейронным связям хотелось бунтовать и обретать самостоятельность. Ему хотелось скорее взрослеть и принимать правильные взрослые решения.       Иное дело, что решения окружающих нас взрослых были невыносимо идиотскими.       Так, вторая стадия принятия горя, смерти и всего такого обросла ещё и ожесточенной внутренней борьбой с собственным взрослением.       Когда стало понятно, что на общем языке добровольно я не заговорю, а чужому запрету на валирийский язык следую неукоснительно скорее из вредности, нежели чем из-за понимания, мои мучители перешли в наступление.       Кто знает, возможно, в дальнейшем все эти страдания в раннем возрасте выльются во что-то страшное в моей голове. Не знаю, посттравматическое расстройство или пограничное. Может, отделаюсь неврозом или лёгкой социофобией. Или же, если повезет, и моя саморефлексия одержит победу, со мной всё будет в порядке и я напишу книгу под названием “Как я пережила годы в окружении мужланов”. Думаю, это станет бестселлером среди определенной части населения, которая не считает подобное насилие нормальным. И даже если моя целевая аудитория не говорит о таком: даже излитие таких дум слезами в подушку является основанием для того, чтобы прочитать мой будущий шедевр.       Итак, бунт. Кризис трёх лет. И злость на всё вокруг происходящее.       Вход на второй этаж, где располагалась моя спальня, мне был закрыт. Говорить на родном языке я не могла. Общения с единственным близким мне человеком меня лишили и, более того, стали активно против меня его настраивать. Снова.       То я делаю не так. Это не эдак. Леди так себя не ведут. Девчонка, не достойная своего положения. Позор своего отца и, что ещё хуже, деда.       А точно ли я вообще Таргариен, а не Уотерс, прижитая дорнийкой в столице?       Так начались мои побеги и мои побои.       Ошибки в написанных словах нет.       Я стала игнорировать всеобщий прием пищи. Без просьбы дать мне еды на общем языке, меня и без того не кормили нормально и сей факт остался почти незамеченным. Как ни странно, сир Виллем лишь заявил:       — Значит, принцесса не голодна, — и тут же добавил для моего дражайшего дядюшки, — её кормит на кухне нянька. Всё в порядке, мой король. Леди положено есть в обществе женщин. Пусть даже и таких, как эта прислуга.       Это словно развязало мне руки для того, что я стала делать далее. Возможности мои были неимоверно малы, но пробовать на прочность мир вокруг, чужие нервы и крепость собственного тела я начала в полную силу.       За то, что я пыталась прорваться спать в свою комнату, меня, в целях воспитания, конечно же, официально переселили в комнатушку Кристы. Конечно, до тех пор, пока я не исправлю своего поведения. И не начну говорить на общем языке.       За попытку взять хороший кусок еды со стола — стала получать по рукам.       Ночные прогулки по дому? Давайте закроем принцессу в каморке на день.       Всё больше и больше это походило не на воспитание, а на спартанские условия и домашнюю тиранию. Рамки, за которые нельзя выйти. Запреты и связанные руки: ты женщина и это твое место.       Молчать и не роптать.       Слушаться.       Выполнять приказы.       — Zaldrīzes dohaeriros iksos daor, — прошипела я однажды, когда Визериса в очередной раз вывели на прогулку по рынкам. В конце концов, ему надо было изучать окружающий мир, расценки и прочее полагающееся королю знание.       Ему не надо было знать, ради чего меня на самом деле истязают и каким именно образом.       Мужчинам всегда нужна власть. Доказательство силы. Авторитет. Пусть Личестеру и Руту было на это изначально плевать, заразившись от сира Виллема Дарри, они стали воспринимать меня, маленькую девчонку, угрозой всему этому. Попутно той, на ком можно отыграться за все неудачи. Жизнь за пределами привычного им мира вряд ли была лёгкой.       Стоит ли пояснять, что представляли из себя эти отчаявшиеся мужи, которым не хватало сил вернуться в свои дома и предстать перед судом короля, но хватало совести поднять руку на ребенка?       Драконы — не рабы. Но в процессе обучения не грешно отходить дракона плеткой, дабы он лучше воспринимал приказы.       Рут был тем, кто исполосовал мою спину кожаным ремнем до кровавых полос. Многого мягкой и нежной коже было не надо, но и сил ублюдок не жалел. Словно бы один только звук чуждого ему языка сорвал крышу и унес её в далекую страну Оз. Я стала той ведьмой, на которую та упала.       Визерису было сказано, что я сильно простыла и со мной ему лучше не видеться какое-то время.       Сир Виллем, я слышала из каморки, не вынес сурового наказания своему сподвижнику. Я бы даже сказала, что он просто его пожурил. Мол, не дело это так лупить принцессу.       — А что, если бы ты, ненароком, ушиб бы её насмерть?       И произнесено таким уставшим тоном, словно суть была не в самом факте побоев. Лишь в силе их нанесения.       Когда Криста залечила раны на моей спине, мне позволили вернуться в свою спальню.       Злость и обида захлестывали меня от каждого действия в мой адрес. Любое слово, движение или упоминание меня остро резали изнутри. Хотелось плюнуть на всё и сбежать из этого дома в неизвестность странного легендарного города, слывшего местной копией Венеции. Не для того, чтобы любоваться красотами, нет. Чтобы просто покинуть душащие стены, которые в скорости стали ощущаться темницей с отдельными комнатами для пыток.       Каждый метр в сером каменном убранстве стал до жгучего чувства внутри невыносим. С каждым видом на ковры или диваны в гостиной, с каждым взглядом на внутренний дворик, на каждую книгу в нашей библиотеке. С каждым вдохом хотелось лишь одного — вырваться прочь. Подальше от дома, где кроме разного вида насилия я не видела будущего.       Если я смогу это пережить, перетерпеть, вряд ли я останусь самой собой. Уже перестала быть таковой.       — Рейнис?       Визерис появился на четвертые сутки, тихонько открыв дверь.       Пожалуй, были в моем положении плюсы. Больных детей принято лечить. За ними пристало хорошо ухаживать. Недаром дети часто сказываются хворыми, если хотят получить от нерадивых родителей капельку заботы и внимания.       Кристе было дозволено приносить мне еду в покои или кормить в трапезной, если там не было юного “короля”. Мне можно было листать книги — исключительно на общем языке — и общаться в библиотеке с наставником Патио, которому только и позволено было, что пытаться обучить меня грамотной речи. Стоило ли говорить, что этим правом я не пользовалась?       От книг, конечно, не отказывалась. Пусть и делала вид, что просто листаю бездумно, но читать в самом деле мне это не мешало.       Сборник песен бардов был глупым, но имел очаровательные картинки пером, как иллюстрацию к каждому пятому развороту. Видимо, такого были удостоены только те стихи, которые массово знали люди.       Куда более основательным и осмысленным был труд некоего мейстера Тимоти “Догадки”. Вероятно, я не должна была ни слова понять из того, что в нем было написано. Очевидной причиной вручения мне этой связки свитков было желание заинтересовать упоминанием Дорна. Не удивлюсь, если такой подход предложил использовать всё тот же браавосиец, которому хотя бы зачатки педагогики были знакомы.       Правда, когда он попытался читать со мной по слогам сию работу, посвященную всё тем же социальным манипуляциям и историческим додумкам, я извращала слова как могла, при этом принципиально не переходя на валирийский. От этого венка на виске преподавателя начинала пульсировать, а дыхание углублялось. Моя несвязная речь его раздражала и он, в горячности, начинал бодро вполголоса костерить этот дом, рыцарей Закатных королевств и пропащую меня. На родном браавосском валирийском, конечно.       На мою радость.       Так я дошла до стадии четвертой. Торг.       В ней меня Визерис и застал. На его счастье я уже могла трезво размышлять и пытаться искать выходы из своей ситуации. Что и на какую положительную реакцию я могла бы обменять. Не идя при этом на весомые уступки своим спасителям.       Один дьявол знает, к чему они придерутся, заговори я, наконец, на общем языке. Поздно думать как быть, когда первая кровь уже пролита. Хищники почуяли жертву, а такие не останавливаются. Для них я так и продолжу неверно говорить, криво ходить, не так есть, сутуло сидеть и, вообще, мало соответствовать образу хорошенькой леди, к которым они привыкли в своих замках.       Я ни к чему не привыкала. Каждый день в этом мире был для меня открытием. Королевская Гавань, корабли, обрывочные видения Дрифтмарка, унылый, но помпезный Драконий Камень. Жизнь в заточении в городе, что свободен от рабов. Криста была не так уж неправа, когда дала своему хозяину умереть в лапах горожан.       Я не знаю, как должны вести себя леди. Знаю только, что та жизнь, что меня ждет, не будет требовать таких навыков или такого склада характера. Судьба всё равно подкинет миру причины меня наказать, как показывал опыт нахождения здесь.       — Ты спишь, Рейнис?       Так и не дождавшись ответа, принц проскользнул в комнату и так же тихо прикрыл дверь.       Вот он, мой герой в расшитой рюшами ночнушке. Насколько я отчаялась, решив сделать его собственным защитником? Что за безумная мысль сидела у меня тогда в голове? Я не шахматистка, чтобы просчитывать игру на тысячу ходов вперед. А выглядело это именно так, ведь каждый день привносит новые условия, меняющие расклад.       Визерис забрался ко мне на постель и спружинил рядом, привлекая внимание. Затем и этого ему показалось мало. Мальчишка положил руку мне на спину в стремлении потормошить. Пусть раны от ремня и чужого безумия срослись и уже не болели, но такое прикосновение было неприятно. Я дернулась и отскочила в сторону, едва не упав с кровати.       Дракон-недорослик успел схватить меня за руку и удержать от создания лишнего шума. Не хватало только, чтобы его застали в моей спальне.       — Это всего лишь я, маленькая драконица! Ты чего? — он не повышал голоса и смотрел даже как-то обиженно.       Я так должна была смотреть. Я! С чего это ты тут куксишься и строишь такие мордашки, словно я в чем-то виновата? Особенно в своей реакции на происходящие события!       — Iksan isse ōdres.       Моргнула пару раз. Валирийский показался очень правильным и точным. Я сказала на нем всего одну фразу и она словно бы оказалась ключом к целой плотине того, что пружиной копилось во мне все это время.       Боги, как же я устала плакать каждый раз, как со мной что-либо приключалось. Справедливости ради, за все время моих истязаний, я рыдала только от боли. От злости и обиды я пинала стенки и роняла вещи, до каких только могла дотянуться. Более прочего страдали мелочи в каморке Кристы, но та лишь молча ставила их по местам и только раз вычитала мне нудную нотацию про то, что ночью меня съедят бабочки, потому что Богу Гармонии не нравятся злые девочки. Даже если их чувства вполне оправданы.       — Мне больно, Визерис.       Я повторила на общем языке и выдернула руку из хватки мальчишки. Повернулась спиной к нему и резко задрала свою собственную ночнушку до шеи.       Смотри, Визерис Таргариен, что делают твое молчание и твоя покладистость.       В прошлый раз ты видел, как этим людям плевать на произнесенные рядом с твоей нареченной слова.       В этот раз любуйся: они могут позволить себе поднять руку и нанести увечья. Они делают это для тебя, мальчик. Создают из тебя культ, на алтарь которого меня кладут как жертву. Подношение должно быть идеальным. И как любые сектанты, раз за разом, они лишь сильнее заходятся в оккультном трансе, ярче уверовают в праведность своих поступков и оттого лишь решительнее действуют.       Меч тяжело занести лишь в первый раз. Потом становится легче.       Тонкие пальцы дрожали, проходясь вдоль рассекающих спину полос. Медленно, затем быстрее и беспорядочнее. Визерис дернул ткань вниз и мягко, вопреки прошлому движению, поднял косу у самых корней. На шее, пересекая острые бугорки позвонков, была яркая полоса, которая заживала хуже прочих из-за того, что я постоянно двигала головой и задевала рану волосами.       — Это...       Он не мог в это поверить.       Для него наше окружение было “нашими добрыми друзьями”. Ему они не вредили. Ему они не показывали обратной стороны нашего существования в Браавосе. Методы воспитания идеальной принцессы держались от него в тайне. Конечно же он не знал. Зачем ещё было говорить, что я больна и именно оттого ко мне нельзя?       Это не удары по рукам в обед, дабы не брала лишнего.       Это не поучение.       Визерис помнил такие же следы на теле дорогого человека. Помнил, что с этим человеком стало.       — Īlva sȳz raqirossa, Visērȳs, — сквозь слезы проблеяла я. — Issi pōnta īlva raqirossa?       Нежность, с которой Визерис обнял меня и прижал к себе не шла в сравнение с тем, каким голосом он заговорил. Маленький, злой ребенок, который обещает себе и всему миру никогда не улыбаться и не есть эту чертову овсянку на завтрак.       Если бы только причиной его ненависти и кризиса личности была тарелка каши.       Он дышал мне в волосы, скрипя зубами. Его все ещё потряхивало и вместе со мной он качался из стороны в сторону, пытаясь успокоить то ли плачущую глухо меня, то ли себя самого. Вряд ли бы его хватало на нас обоих. Меня бы сейчас не хватило.       — Issi daor īlva raqirossa. Pōnta ōdrikagon zaldrīzes, — голос Визериса Таргариена звучал серьезно и глухо. Когда он говорил про драконов, он никогда не скупился на проживание собственной травмы.       Снова и снова обещая всем недоброжелателям кару небесную, он, казалось, вновь оказывается в коридорах Драконьего Камня. Там он потерял все. Сидел в заточении, что я сейчас. Там погибли его мать и новорожденная сестра. Там, в окружении каменных изваяний крылатых чудовищ, он оставил огромную часть себя, как бы ему не хотелось иначе. Он не теперь взрослел. Он стал старше уже тогда. На Браавосе он лишь пытается научиться тому, как с этой непосильной взрослостью и ответственностью жить. Словно нескладный подросток, что пытается сладить со своими длинными конечностями.       Визерис скрывал за аллюзией дракона свою внутреннюю силу, что надеялся увидеть. И за ней же скрывал собственную слабость, которую различить за толстой чешуей не должен был никто.       — Daorys kostagon ōdrikagon zaldrīzes.       Стадия четвертая. Депрессия. Её за нас обоих прошел Визерис Таргариен, что пытался различить среди серого мира вокруг своих и чужих. Кажется только, принц постоянно делал неверный выбор.       Он видел шрамы от истязательств на теле собственной матери. Королева Рейла обнимала его руками, украшенными сетью ожогов и терновыми браслетами въевшихся царапин. Те же следы он теперь находил и на мне.       Они появились силой властителя Семи королевств. Властью его верных последователей, возомнивших, что могут делать всё, что им только в безумии пожелается.       Моя третья стадия торга отметилась тем, что я сразу перешла в стадию пять.       Принятие и смирение.       Как бы ни хотелось абстрагироваться от того, что со мной делали — у меня этого не выйдет.       Истязания продолжатся, даже если Визерис Таргариен начнёт открывать свой рот, а не смотреть украдкой, пытаясь понять, что со мной не так лишь по чертам лица и изломанным от боли движениям.       Юный принц не имеет отношения к тому, что у взрослых мужчин сорвало тормоза.       Я могу лишь держаться тех людей, что выбрала для себя и следовать за ними. Быть возле Визериса, даже если силком тащить начнут. Не отпускать от себя Кристу, даже если ее будут гнать плешивой метлой.       Тогда я буду в порядке. С таким равновесием весов я могу согласиться. Остальное того стоить не будет.