Валь. Новогодняя быль

***

      «Мне вообще не доложили мужских генов, ни в скелет, ни в мясо, ни в характер, ни во внешность. Все это у меня больше на женское похоже, сама видишь. Особенно лицо. Еще и ростом не вышел. Но мне все это казалось нормальным и даже нравилось, сам себе нравился. Нравилось в таком теле, нравились мои манеры, мои интересы. Короче, был в полной гармонии с собой. Все меня устраивало до тех пор, пока не подрос и не стал за все это конкретно так пиздюлей огребать.       Моя беда в том, что я слишком рано понял, что вместо девчонок мне симпатичны пацаны. Точнее, в том, что по малолетской глупости рано проболтался. Однажды в порыве чувств поделился с мамкой, как с самым близким человеком, что мне нравится Семен, который живет на соседней улице, и что я волнуюсь, когда его вижу и что хочу его поцеловать. Она тут же врезала мне подзатыльник и сразу рассказала отцу. Я не сообразил тогда соврать что-нибудь или как-то выкрутиться. В шоке просто был, да и мелкий совсем.       Отец и до этого порол меня. В основном из-за моей плаксивости, я был очень чувствительным ребенком и часто плакал по любому поводу, даже от радости. А в тот раз он избил меня уже по-настоящему, приговаривая, что он давно догадывался. Потом это вошло в систему. Нет, я не целовался с мальчиками, не переодевался в мамкины платья, никак не проявлял свою натуру, ничего такого не было. Но видимо моя внешность, а больше всего — моя физическая и духовная слабость бесили отца. Я рос, а в мужика все никак не превращался, вот он и вбивал в меня силу и храбрость своим ремнем. Зашугал меня вконец…       Бил меня, обзывая гомиком, не только отец, конечно. Он, кстати, во всех грехах обвинял мамку почему-то. Она никогда не вступалась за меня, не жалела, и это сильно обижало. Не понимал до конца, почему они так со мной... Я же ничего плохого не сделал, в школе учился всегда хорошо, ни с кем не дрался, не пил, как многие ровесники, никаких спайсов даже не пробовал, в полицию не попадал. Тогда я еще не знал, что быть геем это позорно и даже страшно. Не понимал ничего, ребенком был совсем, таким наивным, доверчивым и мечтательным. Верил в то, что родители меня все равно любят…       Уже в средней школе пацаны со мной почти не дружили, и не только из-за моей девчоночьей внешности, еще у нас не совпадали интересы. Я любил спокойно сидеть и мастерить какие-нибудь вещицы, рисовать, украшать и преображать все, что попадется под руку, ну и все в этом духе. Мог сам себе ушивать джинсы и укорачивать рубашки, на меня же всегда все было большим. Не дрался я и не играл в футбол, не мое это было.       К восьмому классу я стал совсем замкнутым, стыдился себя очень, и остался совсем без друзей. Так, общался с некоторыми девчонками из класса. Но сам же и сторонился их. Вообще, я на самом деле очень общительный, мне прям необходимо было с кем-то дружить, разговаривать, дурачиться, в конце концов. Я с раннего детства ощущал необходимость в ком-то близком, чтоб этот близкий был рядом со мной. Иначе мне становилось очень тоскливо, из меня как будто все силы уходили вместе со смехом, радостью и желанием жить. Все детство таким человеком была мамка. Я был очень привязан к ней, очень люблю ее…       Короче, я начал сильно стесняться себя, считал себя уродом и нелюдем. Родители все чаще доводили меня до такого, знаешь, невыносимого отчаяния своими упреками и унижениями… Как я рыдал в то время, ты не представляешь. Мог целую ночь прореветь…»       «Была у нас соседка через дом, алкоголичка, так с ее дочкой, Анжелкой, она училась в параллельном классе, тоже никто не дружил. Ее все так и называли — алкашня. Потому с ней и не дружили, только издевались. Да она и не хотела ни с кем дружить, очень стыдилась матери и себя. И вообще, дикая была. В начальной школе я тоже, за компанию со всеми, презирал ее. В основном за то, что она всегда ходила в грязной старой одежде, а я наоборот был чистюлей с детства. А потом, в классе пятом я увидел через забор, как ее бьет мать. Ну и с тех пор мне всегда было ее жалко. Хотя мы даже не здоровались с ней. Наверное, потому что она никогда не смотрела людям в глаза.       Короче, в восьмом классе мы постепенно стали с ней общаться, нам по пути было из школы ходить, и к концу учебного года сдружились. Как раз тогда отец стал сильно избивать меня и говорить, чтоб я не попадался ему на глаза. Поэтому часто приходил ночевать к ней. Мои не интересовались, где я пропадаю, а ее матери все было фиолетово.       С трудом дотянул до конца девятого класса, дома было совсем тяжело. Больше всего меня тяготило то, что мы отдалились с мамкой. Побои отца не так обижали как ее равнодушие и презрение. Мне очень не хватало ее внимания. У Анжелки ситуация была не лучше, мать ее била с раннего детства. Кстати, у неё в детстве была единственная мечта - вырасти поскорее, догнать мамку по росту, чтобы сдачи давать, когда та била Анжелку. Короче, нам обоим не терпелось поскорее убежать из наших семей. Мои на меня почти забили, мы с ними ни разу не обсудили, куда я пойду после девятого класса. Я старался не показываться на глаза родителям, даже есть боялся и старался это делать, когда их не было дома. Но при этом я что мог таскал из дома Анжелке, у нее с едой вообще было туго. Мать ее пропивала почти все свое пособие и то, что зарабатывала, вскапывая чужие огороды. Хотя пила она не все время. Кстати, когда трезвела, становилась грубой и злющей теткой. Блин, как они дрались с Анжелкой, пиздец. Анжелка постоянно выгоняла мамкиных собутыльников, отбирала водку у нее, а та просто из себя выходила. Короче, оставаться дома нам был не вариант.       Весной мы начали с ней планировать, куда нам деться. Ее мамка, слушая наши детские рассуждения, посоветовала идти в пищевой техникум или кулинарное училище, чтоб потом работать поварами, а значит всегда будет что поесть. Мы с Анжелкой постоянно были голодные, поэтому такая идея показалась нам идеальной. Еще ее мать сказала, что обязательно надо искать училище с общежитием. Мы даже не знали, что такое бывает.       В течение года к нам в школу приезжали какие-то дядьки и тетки из разных колледжей. Из дорожного там, торгово-экономического, и агитировали поступать к ним. А однажды приехали из пищевого. И мы с Анжелкой сразу решили это то, что нам надо. Прям в актовом зале подошли и взяли их буклеты. Анжелка сразу спросила про общагу и примут ли нас туда вдвоём, в одну группу. В общем, все расспрашивала она, я только слушал. Короче говоря, Анжелка сама почти все там сделала, что нужно было. Она вообще в таких жизненных вопросах была практичнее меня — наивного мечтателя. Я бы сам не смог все это провернуть.       Короче, поступили мы на кондитерское отделение и уехали в город. Сначала в училище было нелегко — нам заново пришлось пережить и привыкнуть к новым людям и новым издевательствам. Если в школе нас с детства знали и уже привыкли к нам, то здесь все были незнакомые, а мы были той еще парочкой, к тому же забитые и зашуганные. Но постепенно привыкли к издевкам, что нам еще оставалось. Просто держались вместе и крепче сдружились.       В целом, нам нравилось в городе, больше всего — свобода и самостоятельность, особенно Анжелке. Но я быстро затосковал по родителям. Хоть и сбагрили они меня на учебу с таким видом…       От тоски и стресса у меня появилась такая, знаешь, зажатость в груди, временами мне казалось, что у меня останавливается дыхание, я и правда иногда не мог набрать воздуха, как-будто легкие отключались. Мне было тяжело подниматься даже на свой третий этаж в общаге. И в горле постоянно был комок, такой, знаешь, твердый-претвердый, как камень. Был уверен, что постепенно умираю. Тогда я впервые начал думать, что без любви, в том числе родительской, люди долго не живут. Короче, скучал я страшно. И, как дурак, надеялся, что родители тоже по мне скучают. Мы созванивались с мамкой, но по ее голосу скуки не чувствовал. Она всегда задавала один и тот же вопрос: «Еще живой?». Было до слез горько и обидно, а все равно хотелось домой. Первый год я еще ездил туда, но отношения с родоками становились все хуже.       С деньгами у нас с Анжелкой был капец, поэтому, когда нас впервые повезли на практику в кулинарный цех и мы там увидели объявление о наборе работников в ручную лепку, Анжелка в тот же день потащила меня туда после занятий. Она, в отличие от меня, понимала, что нам надо самим зарабатывать деньги, а не страдать и надеяться на какое-то чудо. Нас, как ни странно, взяли. Ручная лепка работала только ночами, наша смена была с десяти вечера до двух ночи. Что мы там только не лепили, и вареники и пельменики, и трубочки со сгущенкой пекли и печенье всякое. Люди там работали разные, в основном женщины и студенты, такие же нищеброды, как мы. Наслушались мы там такого от этих женщин, что иногда казалось, что у нас с Анжелкой не жизнь, а малина.       Мы с ней не халявили там и всегда старались перевыполнить норму, потому что за это доплачивали. Копейки, конечно, но нам и они были нужны. Мы даже соревновались с ней кто больше сделает. И выносили с собой в карманах то, что делали — вареники там или печенье. Приходили в общагу, сразу варили и ели. И все равно всегда были голодные. Растущие организмы требовали больше, чем мы могли себе позволить. Но все равно мы страшно собой гордились, что можем себя прокормить и что как-то живем без помощи родителей и еще не подохли. А еще хотелось одежду там новую, как у ровесников, кроссы, телефон нормальный.       Мы не шлялись по городу, не снимались, не воровали. Не курили, не пили, и никаких развлечений себе не позволяли. Но почему-то деньги у нас не накапливались. Особенно у меня. Я вообще не умел их тратить. Анжелка постоянно меня шпыняла за это. Особенно за то, что я покупал подарки родителям на их дни рождения. Но мне так хотелось, порадовать их хотел... И вообще, когда приезжал к ним, убирал в доме, предлагал что-нибудь приготовить, пытался помочь, поговорить с мамкой о чем-нибудь, как раньше. Отходчивый был, обиды сразу забывал, тянулся к ним. Всегда чувствовал себя виноватым перед ними, что уродился таким вот, что не оправдал их надежды…»       Валентин опять замолкает, уставившись в свою чашку с травяным чаем. Потом достает из нее крохотный цветок, аккуратно раскладывает на ногте большого пальца и показывает мне. Мы долго гадаем, что это. Оба приходим к выводу, что это не жасмин и тем более не ромашка. Он предлагает взять меню и посмотреть состав чая, но я в шутку, пытаясь сменить настроение нашего разговора, начинаю утрированно рассказывать о сложных научных методах исследования, которые займут неделю и с помощью которых можно определить всего лишь семейство цветка, на что этот светлый добрый мальчик так искренне и громко хохочет, мгновенно превращаясь в совсем ребенка. И мне на самом деле уже не хочется продолжать нашу беседу, о которой давно договорились. Но через какое-то время он, ненадолго засмотревшись в окно, продолжает сам.       «Так, на чем я там остановился? На родителях, да? На втором курсе я еще несколько раз приехал к ним, с Анжелкой вместе ездили. И все эти разы я останавливался уже у нее. Выгребали с ней срач в доме ее матери, наводили чистоту, закупали продуктов и готовили ей жратву на неделю. Ну и сами наедались. Анжелка догадалась забирать у мамки деньги, и сама на них все ей покупала. Пригрозила своей полоумной бабке, чтоб та чаще приезжала и присматривала за своей дочкой, чтоб хотя бы водку отбирала у нее. Ну и мать свою Анжелка жестко воспитывала. Я не влезал в их дела, не умею ни драться, ни ругаться, ни за себя постоять, ни тем более за других, да и не переношу все это. Только помогал ей по хозяйству. К своим заходил, хоть и боялся всегда. Отец перестал разговаривать со мной, вообще не замечал меня. Наверное, думал, что в городе я по полной отрываюсь в своей пидорской, как он говорил, жизни. А после того, как однажды он, увидев меня за столом, проорал мамке, при мне, что он в жизни не сядет с этим позорищем и уебищем, со мной то есть, за один стол, и она тут же вышла из кухни, подальше от меня, до меня наконец все дошло. Я сразу убежал к Анжелке и ревел до самого утра, пока мы не сели с ней в автобус. Больше я не приезжал в свой поселок. Мне было почти семнадцать лет.       И кстати, насчет «реветь». В училище психолог рассказала, что у чувствительных людей близкие слезы это нормально. И что надо дать выреветься, а не заставлять себя успокоиться, «быть мужиком», как постоянно орал на меня отец. Нельзя было подавлять оказывается. Говорила, что у таких людей чувства просто выхлестываются через край и какого-то механизма у них нет, чтобы с ними быстро справляться. Короче, я немного подуспокоился с этим. Еще сказала, что у таких людей часто этот избыток чувств типа трансформируется во что-то творческое.       И, знаешь, правда. Меня когда что-нибудь впечатляет или расстраивает до слез, я могу написать стих. Это у меня с детства. Или нарисовать что-нибудь необычное могу. Но стихи чаще пишутся. Например, увижу что-нибудь красивое, как знаешь, в парке Победы есть место с березами у озера, где ветки к самой воде склоняются и соединяются с отражением? Я когда увидел это в первый раз, я на втором курсе был, долго не мог насмотреться на это отражение берез в воде, стоял столбом полчаса и только слезы вытирал. И сразу стихотворение сочинилось. Про мамку, конечно. У меня вообще большинство стихов о ней…"