Игрушечный дельфин

      Часы с невысокой тумбочки ярко высвечивали на стене время и немного освещали спальню. Что-то вроде своеобразного светильника, чтобы не бояться спать в темноте. Ёнджун молча лежал под тонким одеялом и смотрел на периодически меняющиеся цифры. Нет, он не боялся темноты. Он боялся, что в следующий раз кто-то точно проснётся от его стонов. Перед глазами всё ещё стоял тот Бомгю, из сна. Его шальная улыбка, горящие огнём глаза и поцелуй, почему-то, с привкусом мятной зубной пасты, всплывали в памяти Джуна, отдаваясь приятным теплом в паху.       На соседней кровати зашевелились. Даже при тусклом освещении часами Ёнджуну было понятно, что его Солнышку снится что-то плохое. Он сбил всё одеяло в ноги, весь искрутился и тяжело дышал. У парня ёкнуло сердце, когда Гю, улёгшись на другой бок, вдруг сдавленно проскулил. Поворочавшись ещё некоторое время, Бомгю резко поднялся с постели и запустил руку в волосы. — Чёрт… — прошептал он и, нашарив под кроватью тапочки с голубыми заячьими ушками, поплёлся куда-то прочь из комнаты.       Джун не был бы Джуном, если б не пошёл за ним. Мало ли что с Гю может случится, так ведь? А тот, как оказалось, отправился на кухню. В темноте звякнул стеклянный стакан, зажурчала вода. Ёнджун подождал, пока его Солнышко напьётся, и негромко постучал по косяку двери. Бомгю вздрогнул, хорошо хоть стакан уже был на столе и парень не мог им покалечиться. — Извини, напугал, да? — виноватым голосом произнёс Джун и подошёл к раковине, у которой стоял застывший Гю. — Н-ничего, хён, всё нормально… — еле слышно ответил тот, усердно рассматривая свои пушистые тапочки. — Да вижу, как всё нормально, — хмыкнул Ёнджун, — кошмары? — Д-да, кошмары… — нервно усмехнулся Бомгю и вдруг посерьёзнел. — Хён… мы можем поговорить? — парень слегка опешил от такой решительности младшего, но быстро пришёл в себя. — Конечно, — закивал он, опираясь на стол, — ты хотел мне что-то сказать? — послышалось тихое «угу» и Гю, наконец, поднял взгляд на Джуна. — Ты… ты считаешь меня никчёмным, хён…? — неожиданно надломленным голосом спросил он, беспокойно теребя рукав своей пижамы. — Что…?! — в ужасе выдохнул Ёнджун, широко распахнув глаза. Он ждал чего угодно, но это… как он смог допустить, что его Солнышку в голову пришла такая глупость? — Малыш, что ты такое говоришь? — Ты даже сейчас называешь меня малышом, а я… я всего на пару лет младше, хён. Никак не могу понять, что я делаю не так… — Бомгю хлюпнул носом и прикрыл руками лицо.       Послышался тихий всхлип, а за ним ещё и ещё, пока слёзы градом не хлынули из глаз. — Солнышко… — с придыханием прошептал Джун, кидаясь к парню и прижимая его к себе. Гю уткнулся носом ему в грудь и осторожно обхватил своими ручками. — Ты — самое лучшее, что есть в моей жизни. Я так тебя люблю, пожалуйста, не говори такое о себе, — а рыдания лишь только усиливались. Хрупкое тельце содрогалось в руках Ёнджуна, шёлковая ткань пижамной рубахи уже немного промокла и липла к телу. — Не любишь, хён… Не любишь… — сквозь слёзы выдавил из себя Бомгю, сжимая в кулаках тёмно-синий атлас.       Сердце Джуна ухнуло в пятки. Он, сам не понимая, что делает, приподнял Гю за подбородок и принялся выцеловывать каждый миллиметр его лица, горящие огнём щёчки, заплаканные глаза и изредка подрагивающий кончик носа. Когда он оторвался от мягкой кожи, то увидел, что Бомгю замер испуганным кроликом и, кажется, вовсе перестал дышать. Заворожённый представившимся ему зрелищем Ёнджун невольно перевёл взгляд на чуть приоткрытые розовые губы и, тихо выдохнув: «Прости, малыш…», — нежно коснулся их своими. Ничего пошлого, лишь сухое прикосновение, но оно вызвало целую бурю эмоций у потерявшего надежду на взаимность парня, всколыхнуло ему душу ярким фейерверком чувств. — Прости… — прошептал он и притянул Гю ближе, уткнулся лицом в мягкие кудряшки, немного спутанные и ещё чуть влажные после душа. Лёгкие наполнил сладкий аромат любимого медового шампуня Бомгю, и Джун вдохнул его чуть глубже, чем нужно было, чтобы это осталось не замеченным. А зачем ему теперь что-то скрывать, когда все карты раскрыты?       Как вдруг послышалось приглушённое: — Всё-таки это сон…