Капелька Пак

      В комнате пахнет сладкими лимонами и нотами молодой крапивы, рассаду которой Чимин с утра неожиданно решил обеспечить новым свежим грунтом, усевшись перед балконом. Его прикрытую смятой рубашкой спину уже несколько минут прожигают сонные маленькие глазки сына, проснувшегося в очередной раз по причине чуткого сна и вкусных родных запахов родителей. Малыш рассеянно хлопает глазками и отвлекается, когда в окно напротив папочки бьёт голая ветка дерева и следом в сторону по ветру летят жёлтые листья. Увлекательно и любопытно. В какой-то момент он едва слышно кряхтит и смеётся, и Чимин мягко улыбается, прежде чем встать обернуться и стянуть с рук перчатки. Он произносит ласковое «Доброе утро, крошка» и его нежный голос так красиво звучит в утренней тишине, что малыш замирает и смотрит на папу широко раскрыв глазки, тихо шевельнув губками в неслышном лепетном «папа». От того, среди тёплых лучей настольной лампы у горшков с крапивой раздаётся смех. Омега присаживается на край их с сыном большой кровати и влюбленно рассматривает своё сокровище, ласково и невесомо начиная потирать его сладкие щёчки.       — Мой самый красивый, любимый малыш..       Ребёнок тихо лежит и пронзительно смотрит на взрослого, мило сопя и дёргая пухлыми пальчиками, пока глаза папочки исчезают, а улыбка делает его ещё красивее.       Чимин же видит своего сына даже с закрытыми во сне глазами. На веках памятью о любви опечатка бледной младенческой кожи, тонких губ и звёздочек в глазах. В маленьких искренних глазах, таким приятным воспоминанием уносящих его к тому, чьей копией родился его кроха. Эти тяжкие полтора года пролетели для него словно пыль, и он понятия не имеет, чтобы сейчас было, если бы не Тэхен с Чонгуком и, конечно же, родители. Михо родился недоношенным, хрупким комочком с красными отеками на бледной коже, доставшейся от отца, и больным сердечком, регулярно барахлящий первые пол года. Чимин ни на секунду не прекращает себя винить в таком состоянии своего ребёнка. И каждый раз в такие моменты, закрывая глаза, он видит навечно пригоревшую в памяти картину того, как старательно врачи откачивали его умерщвленный смысл жизни — его любимого, ценного до невозможности сыночка.       Михо веселит вдруг ставшее серьёзным лицо папочки и ничто не мешает ему игриво засмеяться, похлопывая в ладоши. Тогда Чимин забывает все мысленные печали и весело припадает к лицу сына озорными поцелуйчиками. Приобнимает, щекоча, а затем укладывает его на себя, перекатившись на спину.       — Ох, какие вы шумные! — неожиданно цокают в дверях комнаты.       Не сразу, но омеги отвлекаются на голос и с улыбками на лицах глядят на сонного встрепенувшегося, словно воробей, Тэхёна. Михо при виде любимого дяди неуклюже сползает с груди папы и садится рядышком готовый наблюдать за тем, как красивый хён спустя мгновение ему улыбнётся и, подойдя поближе, рухнет рядом, о чем-то непонятно для него бубня. Лохматая голова Кима как обычно размещается на маленьких ножках, а руки бережливо заключают всего малыша в мягкий плен. Чимин не удивляется, когда вскоре слышит его сопение и, встречаясь с счастливым сыном глазами, смеётся вместе с ним бесшумно. После чего аккуратно забирает его на руки и стопами воздушных гольфиков шаркает на кухню, проскальзывая мимо крепко спящего в гостиной Чонгука.

***

      — Так, хорошо. А теперь чуть левее! Нет-нет, назад, ещё чуть! А теперь обратно!       — Тэ, у него уже капилляры в глазах полопались, будь милосерднее. Всё-таки это твой альфа.       — Тц! Чимин! Боженька на то нам, слабым и беззащитным омегам, альф подогнал, чтобы они нам в тяжёлые моменты жизни помогали бороться с трудностями!       Ким мудро пальцев в потолок указывает и мгновенно улыбается засмеявшемуся Михо, сидящему в своей игровой зоне под его ногами. Чимин отходит в другой конец комнаты, прикрывая кулаком улыбку от вида покрасневшего, но как ни странно, счастливого Чона, и помогает наконец-то альфе поставить этот несчастный комод в правильном расположении под большой фотокарточкой маленького Пак Михо. Только ножки новенького деревянного сооружения касаются пола, Чонгук тут же мчится к заливающемуся смехом ребёнку и хватает на руки, следом подкидывает его и кружит под встревоженные возгласы Тэхена.       Чимин тепло улыбается этой картине, но отвлекается за мельтешением в окне и становится более хмурым.       — Не забывайте тепло одевать его на прогулки, — произносит он позже, целуя притихшего сына в щёчку, и благодарно скользит ладонью по плечу Чонгука. Стараясь не смотреть в его большие сочувствующие глаза.       Тэхен же надувает губы и так провожает его до самой прихожей. Молчание между ними длится всё время, пока Чимин одевает обувь и накидывает на себя пальто.       — Почему тебе не сидится на месте? Ты мог бы побыть в квартире Чонгуки.       — Тэ~ни, не начинай пожалуйста, — Чимин выпрямляет спину и удрученно вздыхает, машинально улыбаясь смеху сына, доносящегося из гостиной. — Мой альфа должен узнать о моей тоске, и других вариантов сказать ему об этом я не знаю.       — Как будто он не в курсе, — фырчит Тэхен и злой взгляд к стене отводит, сильнее сжимая руки крестом на груди. — Этот Хосок же уже объяснял тебе, что Юнги надо подлатать себя после всего случившегося. Мы узнали, что он жив и просто где-то отсиживается в ваше с Михо благополучие, так почему ты ходишь по лезвию? Ты ведь всегда умел ждать.       Чимин сжимает губы в линию и поправляет свои отросшие пряди чуть дрожащей рукой, где на пальце до сих пор блестит подарок будущего супруга.       — Я просто хочу побыть там.       — Там даже нет его запаха, — недоумевает Тэхен. Однако взгляд и тон его заметно смягчаются. — Чимин~и, ты каждый месяц проводишь течку в чёртовом лесу, в обветшалом доме, докуда добраться любому голодному альфе не составит никакого труда! Этот Чон Хосок тоже не святой, знаешь! Я волнуюсь за тебя, безумно!       — Спасибо, Тэ~ни..       — Это всё, что ты можешь сказать?!       Тэхен истерически разводит руками и хлопает себя по бёдрам, в растерянной злости, прикусывая язык и снова отворачиваясь.       — Помяни моё слово, Чимин, этот альфа когда-нибудь тебя отымеет! Видел бы ты как он смотрит на тебя!       Чимин закатывает глаза и вздыхает, погружая кисти в глубокие карманы пальто — «Ну началось.»       — Чтобы сказал Юнги, узнай он об этом!       Ничего нового Пак не услышал. Тэхен при любом удобном случае всячески высказывал свою настороженность по поводу слишком подозрительной заботы Хосока. Называл его предателем обожаемого с недавних пор самого Тэ Юнги и всячески пытался противиться встречам Чимина с этим альфой. Но эта роковая фраза, брошенная впервые открытым фактом, оказывается, режет хуже любого тупого лезвия. Его сердце болезненно сжимается, а глаза застилает дымка.       — Его сейчас нет рядом.       От хлопка входной двери Тэхен вздрагивает и закрывает дрожащие губы ладонью. Он ведь действительно очень волнуется. За столько лет дружбы, искренности и пережитых вместе несчастий и радости, омега до комочков в животе полюбил Чимина. И как-бы не волнует факт того, что личная жизнь Чимина его личная, Тэхёна волнует каждый спектр его существования и окружения. Просто на подсознательном уровне его сердцу уже нет покоя без опеки над другом и эта недоссора становится причиной рассеянности у Кима и пробирающей внутренности тревоги.       Весь день он проходил в прострации и волнении, а за готовкой ужина успел раза три мелко порезаться и один раз обжечься о горячую кастрюлю с супом. Японские рисовые шарики, облитые готовым соусом, получились у него великолепными, и это, наверное единственное, что порадовало омегу за весь день. Его не покидало смутное сомнение, чувство тревоги и страха. В очередной раз он прокалывает себе палец за ужином, вилкой.       — Тс, аайщ! — и, подрываясь с места, отходит к раковине.       Чонгук косо изучает всего его тревожным взглядом и переводит его на уплетающего в обе щёки свой любимый супчик Михо. Стоя на ногах поверх кухонного диванчика из-за недостатка роста, малыш неплохо управляется ложкой, но смешно кладёт большинство её содержимого мимо своих мило вытянутых трубочкой губёшек. У альфы это вызывает улыбку и он чисто машинально, вероятно, на пробудившехся с рождением омежки отцовских чувствах, вытирает рот ребёнка тыльной стороной пальцев. Вследствие мараясь маслом, слюнками и награждаясь широкой детской улыбкой, которая несёт за собой задорный смех и плохо различимое: «Фкусна!»       — А-ах, конечно вкусно, малыш! — драматично тянет Чонгук и боковым зрением наблюдает за застывшим у раковины омегой. — Разве у нашего Тэ~хёна может быть что-то не вкусно?       Михо мотает головой и кричит уверенное «Неьт», подпрыгнув ножками и разметав по стене позади себя оставшуюся в ложке лапшу.       — Ох, замечательно! Это ваш комплимент, маленький моти?!       Тэхен не выглядит злым или раздражеённым, когда убирает за радостным ребёнком и помогает ему доесть свой небольшой ужин. Но обеспокоенным и усталым — однозначно. Чонгук всё время молчит, опустошая свою тарелку и параллельно ведя разговор с кивающим на всё согласно Паком. А потом провожает его до крепостной игровой зоны и, убедившись в безопасности его окружения, под приглушенные звуки мультика в телевизоре, тихо закрывает дверь на кухню.       — Да, Чонгук~и? — вздыхает Тэхен и начинает намывать посуду. — Хочешь выпытать у меня то, чего я сам не могу понять?       Альфа бесшумно достигает омегу в пару шагов и долгожданным выдохом опаляет его чувствительную карамельную кожу шеи, обнимая бережливо, и, оставляя следом тёплый мягкий поцелуй на впалой щёчке. Тэхен улыбается — Чон ластится.       — Ты слишком много думаешь о нём.       — Он мой друг, любимый. Естественно, я переживаю за него и мне не нравится их с Хосоком уединения.       — Тэхен~и, — хныкает альфа и носом шелестит в его вкусно пахнущих прядях за ухом, — ты знаешь, что мысли материальны? Перестань думать об этом.       — Тем более! — от эмоционального хлопка ладонью, вся пенка в раковине разлетается по столу и стенам. Омега вздрагивает, но нахмурившись ещё сильнее, оборачивается к слабо улыбающемуся Чонгуку. — Тебя совсем это не напрягает? Разве не ты защитник и служитель моего Чими?!       — Юнги-хён просил уважать личное пространство Чимина и прислушиваться к его желаниям.       — Просил? — Тэ саркастически выгибает бровь.       — Ну, пригрозил, — качнув головой, альфа рассмеялся, прежде чем сильнее сжать своего недовольного омегу в объятиях и получил хлопок пенной ладонью по руке.       — Тогда пусть сам себя винит в случае, если второй сын у его омеги будет от его же друга!       — О-о, — удивлённо завыл Чонгук. — Не так далеко, котёнок, не так далеко. Будь проще, прошу тебя, мой сладкий..       Чего греха таить, не улыбнуться Тэхен не смог. Чонгук щекотал кожу своим дыханием и заразительно улыбался, пуская табуны мурашек по затылку. Возможно он прав, у Чимина голова на плечах присутствует, так что особых причин для беспокойства быть не может.

***

      Хосок свистит под нос, подкидывая в камин дров, и растирает руки в попытках согреться. Чимину этого особо не требуется. Он активно бегает по дому и наводит порядок. Пока новые горшки хризантем сидят пьют воду, он протирает пыль и одновременно распаковывает пакеты с покупками, успевает взбить на улице все пледы и подушки и сменить постельное бельё на втором этаже. Чёлку он собрал хвостиком на макушке и весь процесс выглядел очень мило, особенно то, как задумчиво омега надувал свои губы.       Хосок вновь не замечает за собой откровенно того факта, что пялится, и осекается, как только Чимин вопросительно на него глядит и повторяет свой вопрос.       — Нет, Мин-мин~и, — легко тянет альфа и потягивается в стороны, инстинктивно подходя ближе на исходящий приятный запах омеги, — спасибо за предложение, но чай сейчас не кстати. Мне уже пора ехать, ведь.. Ты так вкусно пахнешь..       Чимина сшибает током с ног до головы в тот момент, когда вдруг чужой холодный нос проходится по краю воротника его свитера, а руки, обколотые не теми знакомыми до боли изображениями, сжимают за талию. Его бедное сердце практически прекращает свою работу, стоит только Хосоку неосознанно коснуться его уха губами в очередном комплименте и прижать к своей груди настолько жадно, что у того перехватывает дыхание и широко распахиваются и без того шокированные глаза.       — Хосок-и~хён.. — выдавливает он из себя и в бессилии сжимает кулаки поверх кухонной стойки. На глаза наворачиваются слёзы, ведь возбуждение не заставляет себя долго ждать. Кажется, организму плевать, что этот альфа не его по праву, оттого в Чимине зарождается брезгливость и чувство собственного омерзения. — Прошу..       — Да~а.. Что ты хочешь, сладость? — Хосок приторно рычит и опускает руки на мягкие омежьи бёдра, оставляя на чувствительной вкусной коже шее красную отметину.       И в противовес своим отрицательным эмоциям, Чимин не сдерживает стона и тут же давится всхлипом, пока шея, будто бы отдельно от него и здравомыслия, выгибается на встречу пылким ласкам и пускает дрожь по всему накопленному возбуждением телу.       — Прекрати! — выходит не очень убедительно, так же, как и попытки убрать чужие сильные руки с внутренней стороны своих бёдер.       Бёдер, которые самопроизвольно раздвигаются и поддаются назад. В какой-то момент рассудок Чимина шлёт его в прекрасное далёкое. Омега выгибается волной, задницей упираясь в жёсткую эрекцию альфы, а одной рукой хватает его за загривок, прижимая к своей шее, и ерзая, как сумасшедший и ненасытный идиот.       А в голове неизменный образ белого рельефного тела и ощупь крапивной кожи под ладонями.       Счёт времени окончательно теряется для обоих. Оба совершенно не осознают своих действий и утопают в этих невзаимных друг для друга ласках, которые в итоге останутся между ними ржавыми ожогами боли. Потому, когда Хосок тянет руки к самому заветному и стягивает с омеги домашние штаны, Пак резко дёргается и со слезами на глазах кричит имя своего возлюбленного.       Именно это, возбужденного до чёрта Хосока, прошибает осознанием и блядской ненавистью к себе и виной. Спустя пару секунд, как его откинуло от желанного тела, видя, как Чимин, скукожившись, опадает на пол, рыдая в холодную поверхность кухонного шкафа, ему хочется вырвать себе собственные сердце и чёртов член. И не смея, не имея права более касаться измученного чужого омеги, он дрожащим голосом просит прощения, и, безумно виноватыми, бешеными глазами осмотревшись вокруг, выбегает прочь. От греха подальше, своих несбыточных мечт и утробных желаний. После Пак слышит звук автомобильного мотора и рявк колёс о сырую осеннюю землю. А затем наступает глушащая тишина, убивающая.       Чимин воет как ни в себя, продолжая вторить одно и то же имя, и горько плачет, продолжая сидеть на холодном полу. Толстые дорожки слёз по его алым щекам смотрятся привычно и уже до безумия красиво, а растрепанный хвостик на макушке мило держится на самом кончике коротких прядей. Эти вечные рыдания настолько впились в его расписания, что спустя некоторое время он просто вдруг думает подняться и расставить горшки цветов по местам. Ведь время их пропитки уже истёк, а терять ещё одну партию красоты, ох как, не хотелось. Однако внизу живота у омеги скручивается жутким спазмом, и ему хочу-не хочу, приходится подняться на второй этаж.       Самые мучительные часы до самого рассвета он проводит в объятиях зайки-антистресса и кучи скомканных Миновых футболок.

***

      Вероятно, омега сходит с ума. Его метает по кровати все следующие сутки. Он не может спуститься поесть или выпить воды. Приём подавителей и успокоительных в том зверином жаждущем состоянии, в котором он находится, укутывая себя вещами своего альфы и задыхаясь воображениями, бесполезен. В какие-то моменты своих нескончаемых метаний ему кажется, вот-вот его измученное, спутанное мокрыми течными соками вещами тело слетит к чертям с этажа. Если бы у дома росло дерево, под порывами моросящего ветра, его обнажённая скрученная временем ветра драматично-ужасающе корябало бы по оконному стеклу, но омеге хватает и непрекращающейся с утра барабанной дроби дождя о крышу, прямо над самой головой. Огонь в камине уже давно погас, в воздухе разряженном морозом и одиночеством, он чувствует себя на грани смерти. Простынь и вещи под ним мокры не только от густой смазки, но и слёз и холодного пота выбиваемого судорогами.       Будучи не в состоянии даже разлепить слипшиеся от слёз ресницы, не имея понятия сколько прошло времени и какое за окном время суток, Чимин окончательно решает, что умер. Потому что в нос начинает бить крапивными нотками. Не такими знакомыми, как прежде, но родными и нужными тотчас. До истеричного вопля в подушку, который Пак пускает вместе со слезами и всей остальной влагой с лица, которые вскоре прерываются чьими-то быстрыми шагами и грубыми, шершавыми руками.       — Чимин~и!       И голос тот же. Любимый.       Жалкая попытка Чимина открыть глаза и произнести вслух нужное имя кончается, так и не начавшись.       Сначала его ослабленное, припадочным образом дрожащее тело вдруг прижимают к вздымающейся крепкой груди и покачивают, нашептывая на ухо какие-то печальные слова и извинения. А потом запах неестественно постаревшей высохшей крапивы бьёт по изношенным сожалениями сознанием. Чимина кроет небывалой лавиной эйфории и душевной конвульсии. Прямо-таки, описать его состояние словом «трепет» будет недостаточно — конвульсия души. Сколько времени прошло с последнего прикосновения к истинному, с тех пор как он так пылко целовал и прижимал к себе. С тех пор, как омега чувствовал себя любимым.       Наконец-то. В этот самый момент.       Повсюду рассыпаются долгожданные касания альфы. Его нетерпеливые, но в том же аккуратные и, отчасти, сочувствующие действия, негой разливающиеся по всему омежьему бархатному, испалосанному страданиями, существу. Чимин стонет разливным звонким плачем, не прекращая просить помощи и любви, не прекращая цепляться за спину альфы ногтями, нащупывать ими и царапать новые бугорки шрамов. Он не считает сколько раз успевает побывать на том свете, закатив глаза с прерванным временем сердцебиением. Не думает даже разобраться с происходящим сумасшествием в своей голове, когда в очередной раз кончает с звёздочками в глазах на фоне многократно взрывающихся вселенных. Пока исхудавшие после родов и плохого питания пальцы вновь так идеально путаются в коротких мокрых волосах альфы и больно сжимают, ведь на ухо беспрестанно рычат и агрятся в балансе тому, насколько нежно прижимают к себе и вжимают в кровать. Чёрт, Чимин точно успевает пару раз пересчитать своей грудью толстые шрамы на чужом прессе и окрепшей груди. Реки слёз в это время в глазах жгут так, что боль уже практически не чувствуется, так как становится привычно, да и не до них в такой момент.       Картавое и какое-то хриплое «Я люблю тебя» и «Я так виноват» в сотом повторе становятся для омеги мантрой, обладающей целительным свойством. В какой-то момент он понимает, что не один срывается рыданиями и наконец-то сам льнет к летящем навстречу распаленным холодом губам, прежде чем снова падает в темноту. Где впоследствии, позади, будучи словно погруженный в грязный омут, слышит глубокий голос альфы и видит опаленные места его поцелуев на своём теле. Затем снова тьма и безмолвие. Но такая мирная и спокойная, как водная гладь некогда штурмующего моря в глубинах хрупкого сердца…       Чимин резко распахивает глаза и застывает, затаивает дыхание, боится моргнуть. За окном на кроны ближайших высоких сосен падают солнечные лучи наступившего дня, отражаясь в стекле теплом, пока рядом кто-то равномерно дышит и пытается скрыть своё бешеное сердцебиение. Кто-то? Крапива. Крапива. Крапива. Чимин кусает губу до крови и всхлипывает, всё ещё боясь хлопнуть ресницами. Неожиданное движение позади пугает его до полного ступора и доносит чувство тяжести на бокам — его обнимают и прижимают к себе так плотно, тепло и долгожданно, что…       Он больше не сдерживается и воет, зажмурив наконец глаза. Имя возлюбленного пронзает обоих лезвием, так, что альфа, испуганно дрогнув, подминает под себя омегу и свободной рукой дрожащими движениями вытирает плотные слёзы с любимых щёчек. Чимин заставляет себя распахнуть глаза и схватиться за лицо нависшего над ним мужчины.       — Юни, — выходит из него слабо и почти беззвучно, голос дрожит, как и пухлые, растягивающиеся в счастливой, но отчасти, какой-то больной улыбке губы. — Господи, это действительно ты, Юни, родной!       Удивительное зрелище для застывшего альфы, чьему взору предстала картина душераздирающий эстетики; того, как с широко распахнутыми щенячьими глазами, стремглав бегущими по его лицу, его омега продолжает плакать. В миг ему становится страшно и неловко от своего внешнего вида, но крепкая хватка нежных ладоней не позволяет ему опустить голову и даже отвести в сторону взгляд.       Юнги постарел. Чимин видит перед собой взрослого мужчину с клочками седых волос среди его истинных чёрных и грубые морщины на худом лице. Только глаза, всё также с нежностью и лаской глядящие на него сейчас, остались такими юными и горящими, такими до боли любимыми.       — Мне всё это кажется? — нашептывает омега, глотая половину слов.       Юнги аккуратно шепчет в ответ: «Нет, Капелька, я здесь» и кусает нижнюю губу, наблюдая за новой порцией чужих (отдающей болью в груди) слёз.       — Я ждал тебя.       — Я знаю.       — Я так люблю тебя.       — Я всегда любил тебя, Чимин~и.       Шёпот в этом отрезке времени представляет из себя целую вселенную между их истерзанными сердцами. Столько смысла в едва слышных вибрациях воздуха создаваемых ими. Столько нежности в поцелуях и ласке, осознанной любви: нежной, томительной.       В этот раз Чимин плачет от счастья и плавится под живым, настоящим тёплым телом своего альфы, продолжая ещё долго не верить в происходящее с собой, и боясь в какой-то момент проснуться, выпасть из сладкой комы в реальность и снова начать умирать. А в душе его цвели сады сакуры, и когда, проснувшись ночью в одиночестве, именно их кроны удержали его от постигающего сердце ужаса. Ведь внизу, на окутанном искрящим огнём камина первом этаже, за столом его встречает потрепанный Юнги. После душа с чашкой крепкого чая в руках и небольшой рамкой с фотокарточкой их годовалого сына, принесенной Чимином в этот дом когда-то совершенно бесцельно.       — Он так похож на меня, — тихо произносит альфа, и Чимин слышит слёзы в его голосе. Улыбается, сложив ладони поперёк губ, когда альфа сглатывает и прячет дрожащие губы за кулаком. — Михо.. мой сын!       Затем поднимает на омегу мокрый взгляд и раскрывает объятия несущемуся на него вновь плачущего создания.       Чимин тычется носом в открытое из под халата плечо своего альфы и насколько может крепко обнимает его, весь сжимаясь от переполняющих сердце чувств.       — Мне больно, когда ты плачешь, Капелька.       Едва ли Мин сам не плачет. Но это всё ничего по сравнению с тем, что они оба уже успели пережить. Теперь то всё точно должно наладиться.       Чимин морщится от щекотки вызванной на щеке дорожкой слезы и истерично хихикает.       — Это моя стихия, любимый.       — Не говори так, блять, — отнюдь не грубо просит альфа и заставляет омегу взглянуть себе в глаза. — Я так перед вами виноват, и сотни лет не хватит чтобы искупить эту вину.       Чимин предпочитает промолчать и искренне потихонечку рассмеяться, утонув в неге своей сбывшейся мечты. «Ты и так её уже искупил.» — остается неозвученным, потому что просто не важно. Потому что Юнги выбирает лучший из всех доступных ему вариантов: горячо целует и ненасытно зарывается носом в острые ключицы омеги.       — Ты выйдешь за меня?       Треск дров в камине подобно взрыву петард и фейерверков в голове Пака. Юнги даже замечает его сбившееся сердцебиение под своим носом и нагло улыбается, чувствуя аккуратные ногти в своих плечах.       — Да, — громко шепчет Чимин для навостренного слуха альфы и не громко ахает, когда, подхватив его под ягодицы, Юнги вскакивает на ноги и, восторженно прижимая к себе легкое тело, наконец-то смеётся. — Я выйду за тебя, Юнги-и-и-я!       — Я сделаю вас счастливыми! Обещаю, Чимин~и, моя Капелька!       Облитые оранжевым блеском огня, два силуэта сплетаются нитями своих судеб. По иному, платоническим образом, одним сознанием на двоих.       Где-то в кустах у дома шелестит наглая лисья морда, вскоре с забавой выглянувшая на яркий свет из огромных окон чьего-то жилища. Её ухо дёргается при уханье совы в другой части поляны, а зрачки блестят и сверкают для кого-то в темноте, когда она наклоняет голову на бок и наблюдает за яркими тенями пламенных языков бегущих по стенам.       В то время как на втором этаже едва заметно мелькают чьи-то очертания в замедленных и нежных бликах.