Капелька Пак

«У вас будет омега, господин Пак, это точно. И я бы поздравил вас с этим, если бы не явная угроза выкидыша или причины возникновения преждевременных родов. Вы принимаете витамины, которые я вам прописал? Хорошо. Ваш психиатр сообщил мне о вашем моральном недуге, могу ли я быть уверен, что вы проследите за своим расписанием? Оставшиеся три месяца будут самыми тяжёлыми, как для вас, так и для вашего ребёнка, так что постарайтесь реагировать на проблемы менее негативно, вы и без того очень слабы, не ухудшайте положение.»       На часах два ночи, а за открытым окном полнолуние и шум проносящихся вдали машин. Лёгкий шлейф тёплого ветра приносит с собой свежий запах начавшегося лета и молодых листьев, свежей любимой крапивы. Чимин сидит на кровати, лицом к окну и, кажется спит с открытыми глазами, однако сна как не было, так и нет. Снова бессонница. Волосы, когда-то сочного оттенка персика, уже давно поблекли и выцвели, стали ломаться, мешки под уставшими постоянно грустными глазами больше, чем у алкоголиков со стажем, а тело неимоверно опухло, от чего омега многим напоминал собой кряхтящего телепузика. В любом другом случае это было бы очень мило и даже забавно, но у Пака депрессия и больной ребёнок в нём, погубленный им же.       «Проблемы с сердечной мышцей» — констатировал недавно врач и следом выдал смертный приговор: «В случае остановки сердца, будучи в вашем чреве, ребёнок погибнет. Мы не сможем его спасти.»       Чимин окончательно разбит и лишён всякого чувства долга, лишь необъяснимая боль и раскаяние стягивают ему плетью шею, затрудняя дыхание. Окружение молчит и это гнетет ещё сильнее, он сам во всём повинен, без сомнения, сам себя загнал в тот угол, где сидит сейчас и мечтает увидеть протянутую к себе бледную большую руку любимого человека, тупо ждёт спасения, вместо того, чтобы самому подняться на ноги и выйти в свет, под лучики тёплого яркого солнышка.       Он ошибался, когда думал, что сможет пережить возможную смерть альфы и справится со всеми последствиями отчаяния. Это действительно крупная ошибка. Чимин слабый и податливый, словно тростник на бушующем ветру. Ему необходимо внимание своего альфы, забота и любовь, да к чёрту! Был бы Юнги попросту жив, пусть и, возможно, на расстоянии сквозь преграды, но тот факт, что он есть на этой планете, делали бы Чимина в тысячи раз живее и счастливее. Но то, что происходит сейчас..       В дверь боязливо постукивают и входят без разрешения. Чимин всё равно всё игнорирует, в том числе и аромат смешанной карамели альфы.       Кровать совсем рядом сильно прогибается, а на продрогшие от ветра плечи ложится кусочек скомканного одеяла. Температуру голых ступней Чонгук проверяет ладонью, а затем сползает на пол, выискивая гольфы омеги под кроватью, следом аккуратно натягивая их ему на ноги.       — Тэхён пожаловался мне на твой ужасный аппетит сегодня, — спокойным шёпотом прерывает он комнатную тишину и ещё некоторое время массирует затекшие ступни молчащего омеги. — Возможно у тебя что-то болит? Ты должен говорить нам об этом, Мин. Тэхён ужасно переживает за тебя и малыша, а я, правда, обещал хёну заботиться о вас и защищать. Стоит облегчить всем нам жизнь.       Чимин дёргает уголок потресканных губ в усмешке и моргает, стоит только поступившим слезам накрыть и без того болящие глаза.       — Без любимого ничего не мило, знаешь.       — Даже малютка под твоим сердцем? — тихо спрашивает Чонгук и поднимает голову навстречу скривившемуся в плаче лицу.       — Я уже погубил его своим эгоизмом. Разве такой омега, как я, достоин воспитывать детей?       — Это сын Юнги, Чимин! — чуть грозно вставляет Чонгук, но замечая, как дернулся омега, смягчается в лице. — Он любил бы его с любым недугом и сворачивал бы горы в его честь. Не тебе ли знать об этом? И ты позволишь этой несправедливой жизни погубить в себе его частичку? Не смей, Чимин, ты не можешь.       — Почему нет? — истерично улыбается омега и качает головой в стороны, роняя слезы в раскрытые на животе ладошки. — Неужто будет вам с Тэ-ни в радость возиться с ненормальным омегой и его больным сыном?       — Что за чушь?       — Мы все знаем, что я не справлюсь один, — в том же темпе продолжает Чимин, будто и не слыша смятения в голосе альфы. — Я буду ужасным папой, не желающим дарить сыну любовь и нежность. Я просто не смогу найти в себе эти чувства, меня всё так пугает сейчас, так пугает!       Он прячет лицо за ладонями и громко шмыгает носом, почти касаясь им своего большого живота. Чонгук же, решив промолчать, привычно сжимает челюсти и опускает глаза в пол между раскинутых по полу ног.       — Это ужасно, — произносит он спустя какое-то время омежьего плача, — ужасно говорить такое, и я знать не хочу, о каких более отвратных вещах ты вообще думаешь.       Чимин молча принимает озвученный укор и яд в словах альфы, больно прикусывая и так истерзанную губу. Этого и стоило ожидать услышать, Чонгук не обязан его успокаивать и более, потакать подобным осмыслениям, вероятно, именно эта черта в нём и понравилась его Юнги, такие люди очень надежны. Однако, когда со стороны двери слышится Тэхёново шокированное «Чонгук-и, что ты такое говоришь?», омега испуганно поднимает голову и стыдится мысли, что разбудил своего друга в столь поздний час.       У Тэхёна по милому помятый вид ото сна, еле открытые глаза и торчащие в стороны волосы, а голос ниже прежнего и полусонный, хоть и осмысленный.       — Прости, милый, мы тебя разбудили? — виновато уточняет Чонгук и встаёт на ноги, дабы подойти к своему омеге.       Но тот протестующе выставляет вперёд ладонь и смотрит с укором. Альфа застывает на месте.       — Зачем говорить ему такие гадости?       — Правду сейчас принято гадостью называть?       Чонгук хмурится ещё сильнее, и Чимину становится очень страшно от чувства, что вот-вот эти двое вновь из-за него поссорятся. В его виноватых и до нельзя убитых на корню в эмоциях глазах снова появляются слёзы, а в горле отвратительный комом, от того кричать хочется громко и отчаянно, ибо как же это давит, боже, как же тяжело. Он ощутимо сильно обнимает свой живот и сжимается в кокон, наблюдая за тем, как осознанно Тэхён открывает свои в секунду вспыхнувшие злобой глаза и шипит едва слышное «Сейчас ему нужна забота и понимание, а не твоя правда!»       — Бессмыслица, — ровно произносит Чон, но в эмоциях омеге не уступает, только скрывает их и держит себя хорошо. — Такими темпами мы далеко не уедем, потеряем племянника и рассудок Чимина, разве ты хочешь этого?       Тэхён на это, как и застывший вдруг Чимин, удивлённо пучит на него глаза в ответ и хлопает губами как рыба. Альфа впервые за всё время так близко обозначил к себе будущего маленького Мина.«Племянник», роднее этого значения может быть только «сын», от этого так тепло на душе и приятно, особенно Тэхёну, размышляющему о собственных общих детях. Однако, он быстро приходит в себя и складывает руки на груди, вновь приобретая возмущенный вид.       — Ты ничего не добьёшься своими укорами и нравоучениями.       — А что прикажете делать, если у него гормоны все мозги вышибли?       Пара не спускает друг с друга нервных взглядом, и Пак, в конце концов, натягивает на себя всё одеяло, оставляя щелочку лишь для лицезрения луны напротив и поглощения воздуха. Слышать что-либо дальше он не хочет и точно не будет. Ему приглушенно слышатся бубнящие голоса и долгие паузы, оглушающие, пугающие, если быть честным, ведь в итоге он чуть скидывает с себя одеяло и шокированно открывает плачущие глаза, продолжая пялиться на месяц пред собою.       Голос Тэхёна дрожит так, будто бы он тоже плачет. А будто бы ли?       — Прекрати говорить такие вещи! — срывается омега на всхлип и, кажется, прикрывает рот ладонью.       Чонгук продолжает стоять совсем рядом с Чимином и держать свой голос ровно и точно, уверенно в том, о чём говорит.       — Я даже не начал, Тэ. Просто представил тебя на месте Чимина. Неужели ты стал бы таким же убийцей? Так же убил бы нашего ребёнка?       У Пака сердце падает в брюхо от вновь точного укола в самую точку, а от слёз на опухших щеках в сопровождении жалобных о себе мыслях становится не менее омерзительно.       — Отвратно! — кричит Тэхён и налетает на него с кулаками, начинает лупить его по груди и плакать одновременно. — Отвратно! Отвратно! Как ты можешь говорить так? Даже думать об этом не хочу и не буду! Хватит говорить это! Хватит!       — Я должен говорить об этом, потому что именно это Чимин и делает! — повышает голос Чонгук и крепко хватает омегу за руки, следом прижимая к своей груди, где за нею, такой мужественной и неприступной, Тэхён чувствует пальцами бешеное сердцебиение и мгновенно успокаивается.       Чонгук же тоже переживает за Чимина, просто по своему искренне и прямо.       — И.. И что будем делать?       Чонгук глубоко дышит, затем поворачивается к Чимину и ловит на себе его сожалеющий щенячий взгляд.       — У меня есть предложение.

***

      В конце июля у Чимина запланированы роды. Ребёнок крайне редко даёт о себе знать, возникшие частые перепады температуры и состояния ухудшают положение, но от понимания этого лучше, естественно, не становится. Чимин так же подавлен и бессилен в борьбе со своими проблемами. Пусть Тэхён всегда рядом и Чонгук за спиной обоих, словно тень, у Пака присутствуют редкие приступы дежавю и паранойя, которые альфа в конечном итоге и взял за основу своей пищи для размышления.       И уже на следующий день очередной бессонной ночи омега, невзирая на все эти свои недомогания и солнцепек, стоит напротив дорогого гостиничного здания и хмуро смотрит на то, как Чонгук легко и уверенно о чем-то говорит охранникам, однократно указывая на него и окидывая требующим веры ему взглядом. Чимин переступает с ноги на ногу, обеими руками придерживая себя за поясницу, и нервно скидывает с глаз чёлку каждый раз, когда грозные альфы напротив Чонгука косятся на него своими устрашающими глазами.       — Постарайся успокоиться, хорошо? — тихо просит Чон, когда один из громил покинул их, гневно хмурясь, и приобнимает за плечи, успокаивающе поглаживая. — Я не могу обещать тебе, но сделаю всё, что в моих силах.       Чимин уже хочет расплакаться от такой трогательной заботы друга, но набирает в лёгкие побольше воздуха и серьёзно собирает забавные морщинки на лбу, кивает. Чонгук улыбается в ответ и коротко гладит его по волосам, пока сзади не раздаётся демонстративный кашель. Чимин удивлённо приподнимает брови и наблюдает за тем, как Чон Хосок, до смешного разодетый в пестрые элементы одежды поверх своей привычной униформы, почтительно кланяется ему и натянуто улыбается. И в глазах которого сожаление, что подаёт омеге небольшую и странную надежду непонятно на что.       — Не ждал вновь увидеть вас здесь.       — У Мина есть к вам серьёзный разговор, господин Чон. — быстро вставляет Чонгук и подхватывает омегу под локти, помогая передвигаться ему образом, менее схожим с движениями неваляшки. — Не могли бы мы уединиться и поговорить где-нибудь?       Хосок почему-то даже не удивляется. Недолго смотрит в глаза беременному омеге, в которых лишь боль и мольба помочь, и коротко кивает, разворачиваясь.       Они максимально быстро, насколько может позволять косолапящий омега, добираются до нужного помещения и плотно закрывают за собой дубовую дверь. Это правда оказалось спальная комната, обставленная полностью под вкус Хосока, в той или иной мебели которой виднелось что-то яркое и, казалось бы, совершенно не вписывающееся в предоставленный дизайн. Радужные элементы Чимина позабавили, он даже улыбнулся легко, рассматривая цветной носок альфы, попавшийся под руку на кроватке, куда его усадили.       — Могу я угостить тебя чём-нибудь? — Хосок улыбается и омега делает тоже самое. Почему-то в наблюдении за этим альфой на душе непроизвольно становится спокойнее и, да, веселее. Странно, но правда удивительно приятно.       — Не отказался бы от моти.       — Отличный выбор! — возбужденно говорит Хосок и, попросив минуточку, набирает кому-то по телефону.       — А дома тебя нужно заставлять, — шёпотом заметил Чонгук, присев перед Чимином на корточки, и внимательно просканировал его неожиданно засверкавшее лицо усмехающимися глазами. — Кажется здесь, ты чувствуешь себя как дома.       — Так похоже? — удивляется омега и переводит на него наконец-то всё внимание. Его пальчики уже привычно теребят края полосатой кофточки, а губы виновато надуваются. — Хосок-хён единственный близкий друг Юни, которого я знаю. Само собой в его присутствии я чувствую себя намного лучше.       — Поэтому я очень полагаюсь на его помощь, — шепчет альфа и улыбается синхронно отчего-то алеющим щечкам омеги.       Вкусные моти Чимину приносят почти сразу же после звонка Хосока. Альфы решают побеседовать стоя, напротив аппетитно жующего лакомку омеги, глядящего на них во все глаза, и не жалеют о встрече, потому что он выглядит намного лучше, чем раньше.       — Если это кто-то из ваших, стоит сразу признать. — начинает Чонгук и вводит в недоразумение другого Чона.       — О чем ты говоришь?       — О слежке, — грозно хмурится Чонгук. Хосок не понимающе выгибает бровь, и это ещё и злит вдобавок. Чимин же предпочитает молчать, как самый воспитанный и не очень-то и желающий вмешиваться во что-либо ребёнок, обляпанный пальчиками в липком креме. — О постоянной слежке за Чимином. Это продолжается почти с самого начала его беременности, скажите это не вы обнюхивали его расписание?       — Право, боже! — возмущённо выдает мафиози. — Мы обещали больше не причинять омеге неудобства, поэтому главой о его существовании было благополучно забыто! Единственное, что могли сделать кто-то из наших, так это взглядом проводить его фигуру до следующего поворота при случайной встрече.       Чонгук смотрит в ответ недоверчиво, и Хосок хмурится ещё сильнее. Оба сложив руки на груди и стиснув скулы, стоят друг напротив друга и не решаются продолжить эту короткую дискуссию. Пока Чимин в стороне вдруг непривычно замирает, и уронив на пол кусочек пирожка, хватается за живот. Его дыхание незаметно для них учащается, а в глазах, широко открытых, мелькает страх.       — Тогда кто? — тихо рычит Чонгук.       — Точно не наши, — мотает головой Хосок и говорит чуть мягче своего гостя. — Возможно, если ты опишешь мне его запах, мы сможем отыскать этого негодника.       Чонгук молчит с секунду, затем глядит ещё более устрашающе и выдаёт ту информацию, отчего у собеседника брови удивлённо взметаются вверх.       — Протухшая желчь сбитая подавителями и духами искусственных феромонов. Это старый альфа, от которого временами, я чувствовал свежий запах Юнги-хёна. Если это правда то, о чём я думаю, то могу допустить мысль, что он жив.       — Это его отец, — быстро шепчет Хосок и оба альфы испуганно оборачиваются на вскрик омеги, постепенно съезжающего по простыне.       — К-кажется я.. — Чимин тяжело дышит и эти его глубокие, брошенные самому себе «вдох-выдох» вызывают у альф мурашки ужаса по телу. — Юн~и~и!       Он запрокидывает голову назад и, стиснув зубы, гортанно рычит, сжимая сильно кулаками цветные ткани под собой.       — Уже? — синхронно громко спрашивают охуевшие альфы и, обратив друг на друга взор, срываются с мест.       Поднять омегу на руки Чонгуку оказывается ужасно нелегко, когда он больно цепляется ногтями за его плечи, а затем и вовсе кусает в косточку ключицы, воя волком в образовавшуюся ранку. Альфа изо всех сил терпит и держит себя в руках, покрепче ровняет его и несётся к машине, сию же минуту предоставленную им до больницы. Хосок едет с ними и всю дорогу омега ворочается на его коленях и до крови скребет ногтями по рукам. Чонгук в это время, одновременно звонит Тэхёну, и делает дыхательные упражнения вместе с Паком, видящего перед собой только его испуганное лицо и блеск надежды в глазах, когда трубку на том конце наконец-то поднимают.       Чимину больно неимоверно, а отходящие воды полностью испачкали ноги Чонгука. Но тот не ведёт и бровью, да и самому омеге как-то наплевать, когда он всем своим нижним существом чувствует чужое маленькое тело, которое едва заметно двигается и пытается из него вылезти. Ему наверняка не хочется этого делать, ведь впереди был ещё месяц развития, которого он теперь лишится. И это делает Чимину ещё больнее, морально. Он прекращает стискивать зубы и истошно орёт в очередной схватке, а над самым ухом Хосок шепчет ему успокоения и позволяет себе пару раз поцеловать его в лоб, усыпанный холодным липким потом поверх померкших веснушек.       — Всё, всё будет хорошо, Мин-Мин. Не волнуйся, дыши глубже. Это главное.       Но Чимин плачет, стонет и кричит, дёргая ногами и истерично мотая головой в стороны. Его разрывает, что снаружи, так и внутри.

***

      — В реанимацию его! Немедленно! — орёт врач Пака, встретивший их у самой приёмной родильного отделения.       Мед персонал оперативно и предельно аккуратно укладывает Чимина на переносную кушетку и не на секунду не тормозят, унося к нужным дверям.       — Чони! — выкрикивает Пак в боли, не желая отпускать надёжную руку альфы, бегущего рядом.       Но у Чонгука она трясётся, как и у Хосока, оставшегося в холле. Он склоняется к омеге низко и гладит другой рукой по взмокшим волосам.       — Я найду Юнги-хёна. Обещаю. — шепчет отчаянно и пугается до самой дрожи в сердце, когда в глазах Чимина загорается счастье и доверие в тех ярких искрах его потухшей когда-то жизни. Стоило ли давать обещание?       Двери операционной закрываются, и Чон испуганно кусает себя за сжатый кулак, пытаясь сдержать свои непрошенные слёзы. Он ловит врача Чимина, спешащего к нему, за локоть и слишком громко спрашивает о том, к чему им готовиться.       Альфа в своём зелёном одеянии, стягивает с запястья старые часы и нехотя вздыхает:       — Выкидыш.       А потом поднимает глаза на альфу и сочувственно кивает, хлопая его под конец по плечу.       — И это лучшее, что вообще может произойти с бедным омегой.       Когда в коридоре появляются Хосок с встревоженным Тэхёном, Чонгук стоит в середине одиноким изваянием и безмолвно плачет.       — Чонгук-и!       Тэхёна ни на что не хватает. Он берет лицо любимого в ладони и истерично трясётся, заглядывая в его страдающие заплывшие глаза.       — Чонгук-и..       — Прости меня, — в плаче шепчет альфа и мотает головой, опуская её на дрожащие плечи омеги. — Прости, Тэхёни.       Ким нелепо хлопает мокрыми глазами, пялясь в стену, и кусает губы до боли. В конце концов, обнимает любимого за плечи и жмёт к себе ближе, хочет поделить их боль на двоих, о причине которой не нужно даже говорить.       И только Хосок в одиночестве, с опустошенными на эмоции глазами и душой опадает на пол по стене.       Где-то на периферии сознания все трое слышат истошный и самый громкий вопль Чимина, каждая буква имени нужного альфы которой наполнена нестерпимой болью.