resurrection

Меняю реальность на эскапизм, Суровая правда нам уши зальёт. Жизнь превратилась в сплошной аскетизм, Падение в пропасть ведь тоже полёт?

Вы никогда не задумывались над тем, как звучит голос в вашей голове? Когда вы погружаетесь в мир иллюзий и бесконечных раздумий, голос заполняет пустоту внутри вас. Не еле слышным эхом, отражающимся от стенок разума, а разливаясь по телу приятной мелодией. Вы не придаёте значения тому, какой он. Мужской или женский, тягучий, словно нуга, или дрожащий от слёз, срывающийся на крик. Никто не узнает. Это придаёт особую интимность такому обыденному, казалось бы, явлению. Закройте глаза. Закройте уши. Рот. До такой степени, чтобы оглохнуть от нахлынувшей громкой тишины. Уйдите в астрал. На минуту окунитесь в параллельную вселенную, где есть только вы и ваш внутренний ориентир, спрятавшись от мира в одеяло. Чтобы вы не могли говорить — только чувствовать. Ощутите его в полной мере. Во всём его прекрасном проявлении. Насытившись, вернитесь в реалию. Пьянея от разъедающих мыслей, ежеминутно оседающих на вашу голову, представьте, что голос внутри вас принадлежит кому-то ещё. Такому же человеку, идентичному по строению, ходящему по одной земле и дышащему одним воздухом с вами. Нонсенс? Теория сумасшедшего? А теперь представьте, что в самый обыкновенный день вы бежите по оживлённой улице, не успевая на лекции в университет, уже зная, какое наказание последует за опоздание, и вдруг слышите до боли в грудной клетке голос, принадлежащий внутреннему «я» в утренней суете мегаполиса. Спазм застаёт не в лучшее время, но вам плевать, потому что вы можете лишь содрогнуться и опереться на дорожный знак, переводя дыхание и не позволяя хаосу завладеть вами, ибо этот голос-вендетта — отправная точка поражающей вас боли в отточившийся со временем камень, почему-то именуемый сердцем. Потому что ваше сердце замёрзло после смерти матери — десять лет назад, а с появлением любимой женщины у отца — вашей мачехи — превращаясь в ледяную глыбу. Зачем кому-то ваши сантименты, когда вы столько лет выжигали в сознании клеймо «всем всё равно», а сейчас позволите нелепому совпадению разрушить всё то, что вы ураганом разрушали в себе десятилетиями?

***

Когда вам пять лет, вы мечтаете побыстрее пойти в школу, встать на путь взросления. Вот вам уже тринадцать и вы мечтаете стать взрослым. Зарабатывать деньги, гулять, не оповещая родителей о том, во сколько вы будете дома, курить без опасения, что кто-то заметит сигареты в потайном кармане вашей пропахшей дымом куртки, которые вы привыкли хранить там с подростковых лет. Моргнули — вам сорок, вы восполнили годы случайными половыми связями, лёгкими деньгами, арестом на пятнадцать суток и роскошным двухэтажным домом, но это уже не нужно — вы срочно хотите найти ту самую верную жену, которая поставит вас на путь истинный, хоть вы с каждым днём приближаетесь к его завершению. Жизнь — это бесконечная череда желаний. Мы хотим то, чего у нас нет. Как правило, это нам не нужно. Но мы всё равно продолжаем хотеть это, пока не получаем, а затем переключаемся на что-то другое. Чон Чонгуку двадцать три года и он хочет умереть. Или хотел несколькими минутами ранее, перед тем как с потемневшими глазами обхватить дорожный знак, судорожно переводя дыхание и хлопая себя по щекам, желая, чтобы слепая надежда застрелила током. — Почему у меня такая нездоровая реакция на свалившееся недоразумение? Это послеродовой стресс, и неважно, что я родился двадцать три года назад, мне до сих пор хреново, — думает парень и направляется в противоположную сторону от университета, срываясь на бег. Пропущенные пары и выговор от профессора на сегодняшний день обеспечены.

***

Чонгук не знает, почему он здесь. С тех пор, как он обнаружил это «место для размышлений» — восемь лет назад — он приходит сюда каждый раз по трём причинам: 1) Ему больно 2) Ему чертовски больно 3) Для попытки самоубийства, которое срывается раз за разом, когда Чон смотрит вниз и воспроизводит в голове картины тела-массы, фарша из органов А сейчас у него нет веских причин, чтобы смотреть на далёкий город и курить, облизывая потрескавшиеся губы. — Вечером здесь намного красивей, но я бы сошёл с ума, дожидаясь заката, — говорит парень и привычно тушит сигарету о своё запястье, шипя и стискивая зубы, но ему нравится самоэкзекуция и эстетика бледных рук с ожогами от сигарет и неровными порезами. На некоторых ещё остался солёный вкус слёз, но парень не позволяет себе плакать часто и долго, а иногда закрывается в душе, пуская лицо под струи воды, чтобы никто, в том числе и он, не увидел позорную слабость. Чонгук садится на парапет крыши и свешивает ноги, болтая ими в воздухе. В Сеуле осень прохладная и грустная, с редкими солнечными лучами, пробивающимися через тучи по утрам. Монохром листьев на сыром асфальте, запахи специй и что-то такое внутри, что называют потерянностью. Но Чону нравится. Потому что Чон Чонгук — грубый эстет, занимающийся самоуничижением. А ещё не жалуется на жизнь. Потому что жизнь быстротечна и, скорее всего, оборвётся в скором времени. Так он думал до сегодняшнего утра. Пока не встретил нонсенс со звучанием внутреннего «Чон Чонгука» Он вспоминает рассказы отца о соулмейтах. «Сами небеса велели этим людям встретиться» — всплывает фраза из далёкого детства, когда они гуляли всей семьёй, а маленький Чон липкими от мороженого ладошками пытался обнять маму, но та смеялась и протягивала ребёнку салфетку, ибо «Хорошие мальчики соблюдают чистоту. Ты же у нас хороший, Гук-и?» и целовала в носик, вгоняя малыша в краску. Отец рассказывал: «Соулмейты — не просто люди, с которыми ты проведёшь свою жизнь. Ты скучаешь по нему ещё до того, как встретил. Ты видишь собственное отражение в его глазах, а ещё он будет любить тебя так, как никто другой не сможет. Эта любовь отличается от нашей с маминой. Ты обязательно поймёшь, когда встретишь свою родственную душу. Но ты должен приложить усилия и бороться за своё счастье. Даже если останутся шрамы, это всё же лучше, чем открытая рана. Следуй за своим сердцем, Чонгук-и». — А как мне узнать свою родственную душу? — спрашивает малыш у отца и вновь принимается за мороженое. — Обычно у соулмейтов есть специальные метки. Это татуировки, родимые пятна, шрамы — что угодно. Ты знаешь, что где-то в этом мире ходит человек с точно такой же меткой, как у тебя. Бывают случаи, когда твой внутренний голос принадлежит твоему соулмейту. Для меня это самый прекрасный звук на земле. — Ты думаешь голосом мамы, да? — малыш улыбается и поднимает светящиеся чёрные глазки на папу. — Да, сынок, а мама думает моим, как и должно быть у соулмейтов. — Папочка… — робко начинает Чонгук, — а что, если они не могут быть вместе? Что происходит, когда твой соулмейт умирает, твоя метка исчезает или голос внутри тебя меняется, ломается? — Суть в том, что если родственная душа умертвит свою плоть, ты узнаешь об этом. Если один наносит порезы на свою кожу, они появляются и у второго. Но не только порезы. Если один сломлен внутри, другой начинает внезапно беспокоиться, даже если на то нет видимой причины. Всё взаимосвязано, переплетено нитями, так устроена система родственных душ. — Папа, — выдержав паузу, начал малыш, — почему люди кончают жизнь самоубийством? Им дано столько времени, чтобы открыть для себя мир, а они намеренно отказываются от такого шанса. Второго ведь не будет! — В большинстве своём самоубийцы не хотят умирать, они просто хотят прекратить свои страдания.  — Какие страдания? — Они становятся либо слишком чувствительными, либо не чувствуют ничего. Без этого найти родственную душу очень трудно, и они боятся умереть от печали. — А если я вдруг перестану чувствовать, то как мне узнать, что это мой соулмейт? — удивлённо спрашивает Чонгук и тут же мотает головой, отгоняя тёмные мысли прочь. — Тогда он оживит в тебе мёртвое, Гук-и. Парень смеётся, запрокидывая голову назад и обхватывая ограждение до покраснения пальцев. Смеётся до боли в животе и опять смотрит вниз. И его больше не мутит. Потому что это первый раз, когда он опускает взгляд на проезжую часть и не думает о смерти. Но всё равно держится за ограждение, чтобы не сорваться. Потому что он отыщет обладателя «своего» голоса, даже если для этого придётся обыскать весь Сеул. Нет. Для этого придётся отыскать весь Сеул. И Чонгук почему-то не против.

***

Обойти пешком город пятнадцать минут назад казалось сущим пустяком, но спустившись «с небес» на землю, парень понимает, что там, наверху, был слишком самонадеянным. Но не отказываться же от соулмейта, когда ты его встретил. Хоть до этого момента парень не особо верил в силу родственных связей, особенно после свадьбы отца на чужой женщине, чьи прикосновения вызывали лишь отвращения, а в словах не было присущей материнской нежности, сейчас ему хочется думать, что он встретил родственную душу — воспетую людьми, может, немного переоценённую. — Нужен план, — думает Чонгук, — если верить словам отца, то когда один ранит себя, у второго появляются шрамы. И что, ходить по всему Сеулу в поиске человека с исполосованными запястьями? Абсурд! Корея в числе лидеров по количеству попыток самоубийства. Перестань нести бред и пошевели оставшимися извилинами в мозге, Чонгук! Как придумать ничего стоящего не можешь, так ещё и учёбу прогулял! Твою же… Лучшее решение, пришедшее в его голову — это напиться в потроха, провалиться в сон, а на утро всё свалить на то, что был «стёклый как трезвышко», перестать думать про вымышленный голос и жить припеваючи, пролетая этажи.

***

Пока что Чон находится на первой стадии операции «забвение», душевно беседуя с барменом и активно при этом жестикулируя. — Чуваааак, почему я раньше тебя не встретил? Эт ты, — тыча пальцем в мужчину, наливающему бедному парню пятую стопку неизвестной адской смеси, пришедшейся Чону по вкусу, спрашивает Гук. В голове засветилось «Купить себе такую же прелесть, а перед этим спросить названием», но уже после третьей стопки «прелесть» смыла невидимую заметку. — Как тебя звут, свет моей души? — продолжает парень, наклоняясь к бармену. — Ким Намджун, ваше пьянейшество, — отвечает тот и смеётся, уходя к другому посетителю с заказом. — Намджун, моё солнышко, не оствляй меня. Ой! — икает Чонгук и заходится истерическим смехом, ударяя кулаком по столу и отпугивая соседей по «несчастью». Он хватается за живот и глупо открывает рот в попытке вдохнуть в лёгкие воздуха, но всё летит в тартарары, и тогда Чон сиплым голосом продолжает: — Все меня бросают! Мама умерла, когда я был соооовсем маленьким малышом с мягкими щёчками и большими глазками. Так бы затискал себя прошлого. Ути-пууути. Хаха. Ой, не туда. Так вот, — делая акцент на последнем слове, Чон жестом просит Кима сделать ещё одну стопку райского наслаждения для своего горла, — отец вышел замуж… фу, блин! Женился он на какой-то девице. Она мне сразу не понравилась. Молюсь, чтобы её трамвай переехал. — Ты уходишь от темы, — Намджун приносит рюмку с янтарной жидкостью и Чон залпом осушает её, не поморщившись. — Джун-иии… Ты веришь в соулмейтов? Вот я, например, своего сегодня встретил. Что-то я начинаю трезветь. Наливай ещё, давай, Джун, опустоши мой кошелёк, оставь меня без гроша, я люблю тебя и завещаю свои шмотки и девственность! — орёт Чон и разбивает стакан с недопитым алкоголем, привлекая внимание клиентов бара и руку Намджуна к собственному лицу. — Чонгук, если ты хочешь устроить великую попойку, иди-ка лучше к себе домой и там круши-ломай-уничтожай всё, что вздумается. — Я заплачууу. Или заплааачу. Но за эти годы я выплакал все слёзы, Джун-и, — Чонгук прижимается к парню и тихо завывает. — Я хочу снова услышать его. Помоги мне, — последнюю фразу он говорит шёпотом, с отчаянием роняя голову на плечо бармена. — Кого его? — Соулмейта своего! Намджун, ты вообще меня слушаешь?! — Ладно, извини, продолжай пожалуйста. — Давай без формальностей — ты меня не трогаешь, а я тебя трогаю. — Ты что такое мелешь, Чонгук? — возмущается бармен и отворачивается, чтобы приготовить новый заказ. — Я же пошутииил. Ну не дуйся, бубусик, вернииись. — Ты мне мозги затрахал. Хватит тянуть — выкладывай уже. — Короче, дело к ночи. А нет, это было утром. Не суть. По дороге на учёбу я встретил его… человека, по которому я скучаю, даже не встретившись с ним ни разу. Я не знаю о нём ничего, но об одном его упоминании всё внутри ноет и сжимается, горит и плавится. Чёрт, Намджун, жаль, что ты не поймёшь, — раздосадовано протянул Чон и распластался на стойке, растекаясь лужицей. — К сожалению или к счастью, понимаю, — грустно выдыхает парень и никнет головой, но сразу же восстанавливаясь и принимаясь за выполнение заказов. — Кто разбил сердце моему Джун-и? Признавайтесь, а то всех здесь переебу! — Угомонись, ребёнок. — Мне двадцть… — Чон рассматривает свои ладони, будто что-то вспоминая, а затем поочерёдно сгибает пальцы, — двадцать три года! Это даже больше, чем двадцать два, но меньше, чем двадцать четыре, — парень зарывается одной рукой в волосы, а другой выстукивает неровный ритм. — В этом мире всё относительно, горе-пьяница, — усмехается Намджун, наконец-то завершив разливать напитки и усаживаясь напротив своего полусонного собеседника. — Имею право! Отмечаю день рождения мира! — Ты давай, заканчивай, мне бар скоро закрывать. Можем вместе уйти, если хочешь. Тебе же выгодней — не свалишься в какую-нибудь канаву и не засветишь своё личико в истории криминалистики. — Дурак, блин, — бормочет Чонгук, но больше не пьёт, а ждёт, как верная жена, когда Ким закроет бар и выйдет с ним, подставляя лицо морозному воздуху, опаляющему кожу. Кутаясь в шарф, оставляя неприкрытыми только глаза, он протягивает руку Джуну, на что тот несильно сжимает её. — Холодная, — как бы невзначай говорит парень и приподнимает за рукав куртки, рассматривая бледные запястья. — Чёртов мазохист, — шепчет Ким и касается свежей раны от лезвия, которую младший оставил позавчера. Нежно проводит мягкими подушечками пальцев, на что Чон недовольно шипит, но руку почему-то не убирает. Растворяясь в тишине кварталов, с доносящимися издалека звуками моторов машин, музыки из кафе и клубов, тусклыми огнями далёких биллбордов, парни идут в случайном направлении, приняв решение затеряться в городе бетона и стекла. Остановившись у стены того самого дома, на крышу которого Чонгук сутки назад приходил посмотреть на снующую толпу и оживлённое движение машин, он спрашивает у Джуна: — Пойдёшь со мной наверх? — согласием послужил кивок и, вновь сжимая руку своего ночного друга, младший ведёт его наверх, преодолевая один за одним лестничные пролёты и приводя дыхание в норму, оказавшись на крыше, но тут же задыхаясь от противного холода осени. Чон достаёт из кармана куртки сигареты, предлагая Намджуну, на что тот соглашается. Всё то время, что они вдвоём курят и смотрят на просветляющееся небо, младший наблюдает за Джуном, отмечая про себя, что старший ну просто охренеть как эстетично курит, зажимая сигарету между средним и указательным пальцами, выдыхая и склоняя голову чуть назад. — Твоему соулмейту, наверное, нравится то, как ты куришь, — произносит Гук и снова затягивается. Они сидят на том же парапете и младшему нравится, что его мысли об одиноком времяпровождении здесь до последних дней — теперь лишь прошлое, которое можно помнить, но которым нельзя жить. — Ему вообще не нравится, что я курю, — усмехается Джун, затягиваясь и отводя взгляд, сминая пальцами ткань светлых джинсов. — Поменяешься ради него? — Он принял это. Каждый день дуется, как грозный хомячок, но ничего не говорит. — Брось, любой залипнет на это зрелище. Джун, а как вы встретились? — Чонгук двигается к парню и ложится на его колени, уже распустив уши для слащавых историй красивой любви. — Через пять минут рассвет… Младший не находит ответа и терпеливо ждёт, когда Ким сам начнёт говорить. Тот лишь треплет ладонью по волосам Чона. — Ты наверняка встречал здесь рассвет. И не раз, — после недолгой тишины продолжает старший. — Не делай поспешных выводов. — Хотел помахать своей жизни рукой, так и не застав это чудо природы? Глупец. — Для многих именно он, но лишь для немногих — мудрец. — Сядь рядом со мной и смотри туда, — Намджун указывает рукой вдаль и сигарета его потухает. Небо. Бескрайнее, отливающее всеми оттенками холодных цветов, сквозь огромные белые облака проникают первые солнечные лучи нового дня, в это время- за несколько секунд до рассвета, самый холодный воздух, но, как ни странно, он до боли обжигает кожу. Так описывается рассвет в книгах, таким его показывают в фильмах, таким его рисуют художники в своих картинах, так о нём рассказывают те, кто хоть раз наблюдал его. Когда ты летишь там, куда ни одна птица не осмелится подняться, где человек теряет сознание за считанные мгновения, где температура опускается ниже пятидесяти градусов, ты осознаёшь, что о красоте рассвета недоговаривают. Сейчас ни один дом не может помешать разглядывать то, что каждый романтик фотографировал на старый полароид, на что приводил смотреть своего любимого человека и под что засыпал каждое лето. Как бы мы ни старались, нам не удастся передать все эмоции, изобразить плавные переливы из малинового в цвет сирени, описать изящество неба, на котором совсем недавно были рассыпаны мириады звёзд и галактик. Это можно лишь увидеть. И каждый раз будет как первый. Потому что каждый рассвет по-своему особенный. Он, как снежинка- не бывает такого, который был бы похож на другой. Свет восходящего мира отражается в глазах-зеркале Чонгука, который с глупо приоткрытым ртом смотрит на первый в его жизни рассвет. В глазах неприятно щиплет, но ему всё равно. Он ощущал, как лёд на его сердце оттаивает. — Ты уже знаешь, как будешь искать его? — спрашивает Намджун, возвращая Чонгука из своей вселенной в утро не такого уж и обычного дня. — Нет… как ты нашёл свою родственную душу, Джун? — Он стоял на этом же парапете пять лет назад, собираясь покончить с собой. Я вроде должен был появиться, как герой в плаще, и спасти его, но он уже прыгнул, а я шёл прямо под этим домом. Это чудо буквально свалилось на мои плечи с небес. Оба с переломанными костями, но живые, и то ладно. Пока лежали в больнице, разговорились, подружились, а однажды у меня дома он открывал бутылку вина, но случайно разбил её, и пока собирал осколки, поранился. Я тогда почувствовал резкую боль на ладони — на ней красовалась такая же кровоточащая рана, как и у него. Потом всё, слава небесам, прояснилось. С тех пор живём припеваючи, с планами на дальнейшее совместное будущее, — Намджун улыбнулся и протягивает младшему руку, помогая встать. — Вот вас жизнь-то помотала, — парни спускаются вниз, собираясь разойтись по домам. — Зато мы с ним вместе, и я бы ещё раз полежал в больнице с переломами, если бы знал, что нам, в конце концов, суждено быть вдвоём. — Я сейчас растекусь лужицей прямо здесь, — получив толчок в плечо от старшего, Чонгук смеётся и поднимает глаза на Кима, в которых читается «Увидимся ли мы снова?» — Запиши мой номер, — говорит Чон, а сам берёт чужое запястье и ручкой коряво выводит свой номер. — Смартфонов же не существует? — Пиши уже, — парень отдаёт свой телефон Намджуну и ждёт, прогоняя в памяти сегодняшнюю ночь — как она подарила ему нового друга и возможность смотреть на мир чуть дальше своего носа. — Спасибо, Джун, — шепчет Чонгук и обнимает старшего, утыкаясь в шею носом, вдыхая приятный запах мяты. — До следующего дня рождения мира, — прощается Намджун и Чон замирает, смотря вдаль удаляющемуся силуэту, исчезающему в густом утреннем тумане.

***

Проснувшись ближе к восьми часов утра следующего дня с пульсирующей болью в висках и дикой жаждой, Чонгук, ударившись плечом об изголовье кровати, смачно матерится и плетётся на кухню выпить воды. Жадно поглощая её, он смотрит в зеркало и тут же кашляет, хлопая себя по груди и подавляя рвотный позыв. Лицо бледно-зелёное, с проступающими венами, отёчные глаза и следы от подушки на впалых щеках только усугубляют ситуацию, и Чон срывается в туалет, дабы прочистить желудок. Столкнувшись плечом с дверью, он мычит, но тут же зажимает рот руками, умоляя не проблеваться на ковре. Пятнадцатиминутная встреча с белым другом, истощённый от обезвоживания Чонгук на дрожащих ногах добирается до ванной, стараясь не свалиться и не приложиться головой о кафельный пол. Нелепая смерть — на полу в собственной ванной комнате, полуголый, с пятнами рвоты на нижнем белье и перепачканными кровью волосами. Парень усмехается и корчится от режущей боли, полностью оголяя тело и залезая в душевую кабину. Вода неприятно жжёт порезы на руках и парень чувствует, как его душа уходит через пятки, оседая на холодную поверхность и склоняя голову вниз. Проходит какое-то время, прежде чем он заходит в свою комнату, собираясь одеваться в университет. Еле как просунув голову в ворот белой рубашки (изначально попытавшись влезть в рукав, при этом удивляясь, как же он растолстел) и запутавшись в джинсах, Чонгук с грохотом валится на пол. Он растянул лодыжку и, как ему кажется, вывихнул запястье. Но это ещё полбеды. В кои-то веки выделив время на завтрак, он подавился овсяными хлопьями с молоком и пытался отдышаться добрых пять минут. — Это тебе за пьянство, Чон Чонгук, — причитает он сам себе и со стоном валится на стол, подпирая голову рукой. Всё же решив, что хватит с него пропусков, на что-то ведь жить (и содержать своего избранного) придётся. Выбегая из дома, он попадает под дождь, которого не было буквально десять минут назад. Мокрый, замёрзший, парень доходит до перехода, отделяющего его от корпуса университета. Никогда за пять лет он не хотел оказаться там как можно скорее. — ДА ЕБАНЫЙ ТЫ БЛЯТЬ! — орёт парень, когда проехавшая рядом машина окатывает его водой, и это становится последней каплей для вулкана под названием «Чон Чонгук», чтобы он начал извергать из себя потоки лавы. Он добегает до входа, ногой открывает дверь и сшибает какого-то студента, держащегося за кровоточащий нос. — Ты мне нос разбил, придурок! — раздаётся сзади, но ему плевать. Как ни в чём не бывало, он доходит до аудитории, привычно занимая последние ряды и забрасывая рюкзак на стол, чтобы выспаться за жалкие отведённые полтора часа. — ВЫ, ЖЕРТВЫ ЭВОЛЮЦИИ, ПОДНЯЛИ СВОИ ЗАДНИЦЫ И ПОПРИВЕТСТВОВАЛИ ПРОФЕССОРА! — орёт преподаватель и Чон резко поднимает голову, но менять своё положение не собирается, послав весь мир к чёрту, ибо он хочет спать. — Как таких людей, если их можно назвать людьми, допускают к работе с молодёжью? — думает он, рассеянно поднимая взгляд на появившегося в дверях человека лет пятидесяти. Рядом с улыбающимся мужчиной стоит, смущённо оттягивая рукава свитера, парень, неловко переминаясь с ноги на ногу. Чего он так нервничает вообще? Тебя тут на гильотине не обезглавят. Наверное. — Дорогие студенты, у этого молодого человека общий с вами факультатив. Ознакомьте его с расписанием, занятиями и прочими организационными моментами. Хорошо провести день, — мужчина похлопал юношу по спине и удалился. Чонгук заинтересованно разглядывает нового студента, стараясь скрыть это — парень не цирковой клоун, да ещё и стеснительный до ужаса. Волосы цвета зефира и, наверняка, мягкие — такие хочется пропускать через пальцы, приходя в неимоверный экстаз. Тело с острыми чертами и ключицами, выглядывающими из-под ткани одежды, губы — юноша бесстыдно закусывает их, а потом проходится по ним кончиком языка, горящие завораживающим огнём шоколадные глаза, которые он отводит в сторону, ощущая на себе тяжесть взглядов. Чонгук видит на носу окровавленный пластырь и в голове воспроизводятся мутные картинки тридцатиминутной давности о том, как он покалечил невиновного студента. — Этот первокурсник аудиторию попутал, — думает Чон и улавливает хищные взгляды присутствующих. Впрочем, ничего удивительного — юноша вполне хорош собой. Вполне — мало сказано, но Гук не будет распускать сопливую драму и пускать слюни, вздыхая от притягательности парня. Тем более, где-то в Сеуле его ждёт избранник, а этот новенький пусть достаётся какой-нибудь милой девушке или парню. — Как Вас зовут, молодой господин? — спрашивает профессор, записывая данные в журнал. — Ким Тэхён, — отвечает парень, и Чонгуку кажется, что он прямиком летит на сломанных крыльях в пропасть, чьё имя ему теперь известно.