Россия для грустных

      На ее лице никогда не было беззаботной улыбки. По крайней мере, Америка ее не видел. Россия вела себя странно по его понятиям, была слишком закрытой и слишком уставшей сразу от всего мира. Она вяло реагировала на внешние раздражители, вообще не реагировала на угрозы, улыбалась изредка, но настолько пугающе и с угрозой, что лучше бы она этого вовсе не делала.       Грустная сука. Так называл ее Америка в собственных мыслях. Он знал, какая она на самом деле. Анна Брагинская, вся такая уставшая от жизни, притворяющаяся заботливой матерью для тех, кто ей доверился. На деле — хладнокровная сука. Впрочем, что тут странного, ведь иначе в этом мире не выжить.       Альфред Джонс это знает. Знает об этом всякий раз, когда смотрит на нее и умирает от ревности, если Россию обхаживает Франция или Китай. Или еще кто-то, без разницы. Америка готов ломать все и крушить, благо сил бы хватило, но он говорит сам себе о том, что нельзя этого показывать. Нельзя, чтобы сука поняла, насколько сильно она владеет им. Нельзя, чтобы это понял кто-то еще.       Поэтому Америка улыбается самой лучезарной улыбкой из всех, что есть в его арсенале.       — Веселый идиот, — все, что может сказать Россия.       Она делает незаинтересованное лицо всякий раз, когда он пытается разговаривать с ней о чем-то, кроме как о делах. Она показывает, настолько ей это неинтересно. Но Альфред знает ее достаточно долго и слишком хорошо, знает ее лучше, чем хоть кто-то из Европы. Знает, потому что застал Анну на пике разочарования, когда она уже познала боль предательства и утраты. Джонс не был первым мужчиной в ее жизни, но он оказался первым, кому она показала свою местами прогнившую, местами израненную, местами просто разбитую душу.       — Ты бы улыбнулась хоть раз нормально.       Эту фразу Америка бросает, не думая. Бред это все, Россия была прежде способна на искренние эмоции, но ее наивность обернулась крахом всех ее надежд и стремлений. Ни одна сука в мире не рождается изначально сукой. Каждая сука в мире стала такой из-за произошедшего в ее жизни дерьма. Каждой суке разбивали вдребезги сердце.       Теперь, когда они совершенно одни, Анна смотрит без своей уставшей улыбки, смотрит не стеклянным пустым взглядом голубых глаз. Теперь она как никогда прежде настоящая. Ее броня — это та самая уставшая улыбка, самая лживая, какую только можно вообразить.       — Я не обязана тебе улыбаться.       Настоящая Россия на самом деле удивительна, если присмотреться. Она красивая, по-своему изящная, она может быть действительно доброй, пока ее не переклинит на чем-то. А еще она грустная под тяжестью прожитого, но все равно она остается сукой, которой пришлось за столетия своей жизни отрастить острые клыки. И лишь поэтому она до сих пор жива. Россия существует вне законов логики, здравый смысл не в силах дать ответ на вопрос о том, как она вообще до сих пор не повторила судьбу Римской империи.       — Не обязана, — легко соглашается Америка. — Но может, ты все-таки порадуешь меня?       Он склоняется к ней. Альфред любит рисковать, любит кичиться своим бесстрашием, а потому делает то, чего делать не следует в здравом уме — резко целует Анну в губы. Та замирает на несколько мучительно долгих мгновений, прикрывает глаза, но в тот миг, когда Америка готов обмануть себя и поверить в то, что ему отвечают взаимностью, Россия отчетливо сильно кусает его за нижнюю губу.       Это больно, потрясающе больно. Брагинская острозуба, нельзя об этом забывать. Она устала от всего мира, а потому и не реагирует на него, и ведь именно поэтому Америка лезет из кожи вон, старается вывести ее из себя, раздражает всеми силами, мельтешит перед ее глазами. Делает все для того, чтобы она дарила ему хоть какие-то эмоции.       — Не порадую, — с холодом отзывается Россия.       Она замечает, что Америка так и не отстранился. Да, он ведь привык. Между ними всяко разное происходило, и хорошее, и весьма плохое, и до сих пор происходит. Джонс знает о том, что она опасна, и он тянется к ней. Брагинская раздражается и старается не показать, что ей немыслимо лестно такое пристальное внимание.       — Сука ты.       Америка снова улыбается своей самой лучезарной и искренней улыбкой, а Россия просто отводит взгляд.       — А то ты прежде об этом не знал.       Да, он знал об этом всегда. И ему это никогда не мешало быть без ума от Брагинской.       — Вечно грустная сука.       Анна хмыкает.       — Россия для грустных.       Нет, не правда. Россия для тех, кто сумеет понять ее слишком многогранную даже для страны душу, а таких, как правило, единицы. Узреть нечто феноменальное прекрасное там, где на первый взгляд видна лишь голая степь из холода и хмурости, может далеко не каждый. Но узрев однажды, влюбляешься на всю жизнь.       Влюбляешься так, как однажды Америка влюбился в Россию. Будь она хоть трижды сука, это не имеет никакого значения.