Россия для грустных

      Он всегда говорил, что после бури наслаждения в его душе остается только грусть. Никогда прежде Альфред этого не понимал. Памятуя все минувшие годы и все то время, что им удалось провести вместе, он искренне не мог понять, в чем же причина.       Россия такой странный. Он нежно обнимает его при встрече, улыбается таинственной улыбкой, рассказывает что-то тихим мерным голосом, в то время как его полных щечках алеет румянец. Сиреневатые глаза, которые обычно выглядят как помутневший от времени обсидиан, искрятся от радости, стоит Ивану Брагинскому увидеть Альфреда Джонса. И последнего это радует, словно маленького ребенка. Потрясающее чувство, будто ты отхватил у жизни немыслимо крупный приз.       Всякий раз, когда они разговаривают, Америка буквально плавится под чужим взглядом, испытывая противоречивую гамму эмоций. Порой бывает тяжело просто усидеть ровно на месте, не говоря уже обо всем остальном. От ванильной нежности все плавно переходит в нешуточную страсть, и так происходит почти постоянно.       Страшно подумать, но с тех пор, как начались их отношения, минуло почти две сотни лет. Отношения ужасно нестабильные, порой так и вовсе откровенно больные, но все равно существующие. Иногда и Альфред, и Иван ловили себя на мысли, что это просто чистейшее безумие, которое пора прекращать. Но они все равно его не прекращают.       Иногда все проходит очень нежно. Они трогают друг друга практически целомудренно, сходя с ума от нетерпения, ластятся, целуются почти лениво, занимаются любовью в самом прямом смысле этого слова. Иногда их встречи проходят быстро, а потому в спешке. Это может быть либо в уборной прямо в ходе важной конференции, где-то в чулане или вовсе в темном переулке уже после общей встречи. Все происходит как-то рвано и скомкано, но им и это нравится.       А порой дело доходит до полнейшей клиники. Кто-то из них срывается, и не всегда заведомо понятно, кто именно это будет. Они начинают драться, ломать друг другу носы и губы, оставляя синяки и ссадины, а уже после, окровавленные и уже выпустившие агрессию, начинают страстно целоваться. В такие моменты Россия отдается с особенным отчаянием, а Америка то душит его, то кусает, не особо сдерживая свои порывы. И уже потом они просто радуются тому, что их раны так быстро заживают.       Все всегда происходит по-разному, это совершенно нормально. Но всякий раз, уже после пика наслаждения, Россия начинает грустить. Он молчит, не говорит об этом, просто смотрит в потолок со вселенской тоской во взгляде своих сиреневых глаз, проводя ладонью по светлым волосам Альфреда. И всякий раз Америка силится понять, в чем же причина этой грусти.       Стыдно признаться — его настолько сильно это беспокоит, что приходят сомнения в собственной значимости. Порой так и вовсе кажется, что Брагинский либо разочарован, либо пытается обмануть сам себя и отдается мыслям о ком-то другом. Америка ревнует, при том не понимая, к кому именно.       Возможно, ревнует к самой грусти, как бы странно это не звучало. Уж слишком часто эта грусть одолевала Ивана.       Когда они снова лежат вместе, обнаженные и немного уставшие, Альфред снова думает об этом. Он все еще охвачен удивительной негой, тело все еще поет от пережитого удовольствия, под боком лежит Россия, слух улавливает его ставшее мерным дыхание, а взгляд цепляется за немного потерянное выражение лица.       — Почему ты грустишь?       Кажется, Россия совершенно не ожидал никаких вопросов. Он оборачивается в его сторону и чуть хмурится, а потом снова отводит взгляд.       — Даже и не знаю, — задумчиво произносит он. — После всегда бывает грустно, просто так, само по себе.       Но Джонс этого не понимает. По его представлениям всегда должны быть причины на что-то, в том числе и на грусть. Но он не видит причин. Им ведь было хорошо, разве нет?       — Ты странный.       Это все, что удается сказать. Нет, ревновать не к кому, Альфред слишком хорошо об этом знает. Они, кажется, любят друг друга, пусть и в своей мало кому понятной манере, но все же любят. А Россия из тех, кто отдается чувству целиком и полностью, даже если здравый смысл против. Даже если весь мир против.       — Я не отрицаю, — просто соглашается Иван, словно иначе и быть не могло. — Возможно, за все хорошее нужно платить. Я не уверен.       Он дает Джонсу повод задуматься. Сколько всего происходило в их истории, негативного куда больше, чем позитивного, но это их так и не разлучило в итоге. И если за каждую их совместную ночь Россия расплачивается грустью как за что-то хорошее, значит ли это, что сам Америка для него — то хорошее, за что стоит платить?       Альфред не знает точного ответа, хотя верить в такое, безусловно, хочется.       — Значит, нужно прогнать прочь грусть.       Он счастливо улыбается, а Иван все так же задумчив. Когда он осторожно прижимается губами к его виску, Россия, кажется, сияет от нежности. Совсем скоро они снова будут вести себя как чужие, будут исключительно деловыми партнерами с натянутыми отношениями. Все так, как и должно быть. Но пока они вместе, наедине со своей любовью, Альфред не намерен делить своего Ивана с грустью.       Да, Россия странный, но не менее странный, чем Америка. Они всегда стоили друг друга.