Россия для грустных

      Америка всегда считала себя христианкой. Она громогласно сообщала об этом, она ходила в церковь и часто поминала Господа. Она могла не знать вовсе традиционных молитв, потому как была убеждена в том, что настоящая молитва должна идти от сердца. А еще она иногда пела в церковном хоре, облачившись в причудливое черное платье со слишком большим количество разрезов и выкатов.       — Господь любит нас такими, какие мы есть!       Россия слишком часто смотрел на нее в такие моменты, чтобы осознать, что у них радикальные разные представления о христианстве как таковом. Он сам, по его собственным убеждениям, оказался где-то на распутье, когда вера сперва оборвалась на долгие годы, а после вернулась вновь. От этого голова шла кругом.       Он не так часто приезжал к Эмили Джонс, еще реже она водила его с собой в церковь. Зачем — черт его знает, просто так. Там она пела в хоре. Вспоминая церковные хоры у себя, Брагинский не мог понять, что за спектакль перед ним разворачивается. Коллектив из дам самых разных возрастов во главе с Джонс пел какие-то забористые песни о том, что Бог любит всех несмотря ни на что, что Иисус крутой, потому что он учил миру во всем мире и нечто подобное. Первое время Россия внимал происходящему с воистину каменным выражением лица, убежденный в том, что это окажется шуточным представлением перед выступлением церковного хора. Но нет, это и был хор при церкви, и все считали это нормальным.       Америка весьма активно участвовала в выступлениях хора. Смотря на ее белобрысые кудри, сияющие жизнью голубые глаза, пухлые губки и то и дело выглядывающие из словно нарочно прорезанного платья дамские прелести, Иван уходил слишком уж далеко от осознания того, что он все еще в церкви. Это вовсе не ощущалось. И вряд ли это правильно, хотя никого из прихожан такие вещи не смущали.       Они могли подняться на ноги и начать танцевать, вторя песням и крича о том, что Иисус крутой, а Брагинский хмурился сильнее и сильнее. Он не понимал, почему это все вообще происходит.       — Почему ты никогда не подпеваешь? Ты же наверняка уже знаешь слова, правда же?       Когда прихожане уже ушли, Эмили непринужденно устраивается рядом с Брагинским на жестковатой длинной скамье, покрытой лаком. За их спинами еще слышаться голоса уходящих прихожан, которые совсем недавно сидели неподалеку, священник исчез из поля зрения.       Россия думает над вопросом. Да, запомнить однообразные слова очень легко, но вот повторять их равносильно тому, чтобы подпевать какой-нибудь хитовой песне звезды-однодневки. Так, по крайней мере, считает Иван.       — Потому, что не хочу.       Америка, разумеется, не спешит отставать от него.       — Опять ты хмурый. Эй, взбодрись! — она задорно хихикает, несмотря на то, что Иван не особо реагирует на ее потуги. — Господь любит нас, но он вряд ли любит уныние.       На сей раз Брагинский уверенно мотает головой.       — Это не уныние. Я просто не вижу смысла в том, чтобы подпевать песням, находясь в церкви.       На ум приходят иные хоры. Песнопения, наполненные похожими мотивами, преподнесенные совершенно иначе. Ему приходилось водить Эмили на нечто подобное, притом не раз.       — А, точно, — кивает Америка словно в унисон мыслям России. — Ты любишь грустные песни, а не веселые. Кстати, никак не возьму в толк, почему? Они не вгоняют тебя в скуку?       Теперь на ум приходят песни военных лет. Брагинский долго думает, прежде чем хоть что-то отвечать. Разве же он не любит веселые песни? Конечно любит, еще как. Но размеренные и серьезные песни вроде романсов для него куда приоритетнее, куда ближе его натуре. И для Ивана весьма удивительно, что он не может объяснить даже самому себе, почему так сложилось.       — Нет, не нагоняют.       Это единственное, что он в итоге отвечает.       Эмили продолжает улыбаться. Ее улыбка безмятежная, но, как думается Ивану, не совсем искренняя.       — Что плохого в том, чтобы петь о любви к Богу?       Америка касается щекой плеча Брагинского, а тот еле сдерживает в себе порыв коснуться ее кудрей ладонью.       — Ничего. Но лично я хожу в церковь не за радостью, а за душевным успокоением.       — И поэтому ты любишь грустные песни?       — Не поэтому.       Кругом все стихает. Теперь помещение кажется наполненным полнейшим спокойствием, чарующим и приятным. И так России нравится куда сильнее. Он украдкой смотрит на распятие, на лик Христа и ощущает грусть, слишком хорошо знакомую по жизни.       — Ты опять хмурый, улыбнись.       Эмили вдруг неожиданно поворачивает его лицом к себе и целует в губы. Поцелуй быстрый, совсем целомудренный, но Брагинский все равно невольно краснеет и изумляется.       — Мы же в церкви, — говорит он с укоризной.       Америка лишь ухмыляется.       — Мы в божьем доме, а Бог нас любит. И конечно, он хочет, чтобы все на земле любили друг друга. Так что улыбнись и пойдем уже.       Когда она встает и протягивает ему руку, Брагинский лишь кивает. Они безумно разные, им порой так тяжело понять друг друга. Но они все равно друг друга любят. Весьма похоже на песни, они бывают грустные, бывают веселые, но все они нужны и важны в равной степени. Возможно, это и имеет смысл.