Бесконечное серое утро

Эд горячий. Арсений бы и сам посмеялся, если бы это было сказано не в таких условиях. Не пока они одни в тёмной комнате, не пока Эд хрипит на выдохах и едва способен открыть глаза. Полчаса назад он метался по кровати, очевидно переживая один из тех лихорадочных кошмаров, которые действительно сложно отличить от реальности. Арсению пришлось его растолкать и держать за руку до тех пор, пока тот снова не провалился в чуткий сон. Эд горячий — его губы потрескались, простыня под ним мокрая от пота, кожа, не задетая чернилами, бледная, а на щеках алеет нехороший румянец. Арсению за него страшно. Сколько-то лет назад он и внимания бы не обратил, — подумаешь, простуда, — но сейчас Арсению страшно, и он даже не пытается это скрывать. Все в лагере знают, что им нужны медикаменты, но только когда Эд начинает температурить, руководство наконец даёт добро на рейд. Арсению так и говорят: либо вы никуда не идёте, либо ты головой отвечаешь за каждого рядового. Арсений только кивает, благоразумно решая не раздражать чужой слух своим дурацким акцентом лишний раз. В дверь тихонько стучат, и Арс, осторожно выпутавшись из цепкой хватки, поднимается. Вместо его ладони Эд сжимает рукав оставленной на кровати камуфляжной куртки, и Попов досадливо поджимает губы. Они договорились не уходить друг без друга за пределы общины ни в коем, блядь, случае, но Арсений не может оставаться на месте. Эд ведь прав: будет тупо, если он умрёт из-за простуды во время долбаного конца света. Девчонка, стоящая на их пороге, бывшая медсестра. Она не достаёт Арсению даже до плеча, но у неё большие зелёные глаза и добрый, временами серьёзный взгляд. Она красивая — ровный нос, светлые волосы, очаровательная улыбка, — и весьма упрямая. На общих собраниях говорит меньше всех, но всегда по делу, и что-то в ней не даёт Арсению покоя. Когда-нибудь, возможно, она поделится с ним своей историей и расскажет, что за смуглый парниша ходит за ней по пятам — дай бог, Арсений поймёт хотя бы половину слов из её шустрой американской речи. — Тебе пора, — сейчас говорит она, — я за ним послежу. Она изначально была благосклонно настроена и к Арсению, и к Эду, — непонятно, какими заслугами они это заработали: может, напоминали ей кого? Арсений такое понимает, девчушка и сама ему неуловимо кого-то напоминает, но ворошить прошлое — табу. В нём можно и навсегда увязнуть. Арсений видел таких — утонувших, живущих где угодно, но не здесь и сейчас. Они обыкновенно мало разговаривали и постоянно смотрели в никуда, бессмысленно сверля пустым взглядом пространство — от них не было вреда, но не было и пользы. Человеческая оболочка, похоронившая свою жизнь вместе с близкими, — Арсений не может и осуждать, но и понимать не собирается. Редко встретишь человека, чья семья сумела уцелеть, новый мир — мир одиночек и эгоистов, здесь не место ностальгии и вздохам о том, чего уже не вернуть. Иногда Арсений думает про детей, родившихся в самый разгар апокалипсиса. Для них не было никакого конца света, они ничего не теряли, поэтому и довольствуются тем, что есть, — ходят в школу общины, рисуют разведёнными в воде красками, играют в потрёпанные грязные игрушки. Дворовые салки превратились в игру под названием «Зомби!», в которой во́де завязывают глаза, и он вынужден ориентироваться только на слух — смесь пряток и догонялок. Дети превратили конец света и борьбу за выживание в игру, и Арсений считает, что у них есть чему поучиться. Арсений задумчиво кивает девушке, опускается на корточки рядом с кроватью и пытается осторожно забрать из чужих тонких и цепких пальцев свою куртку, и, как только ему это удаётся, Эд открывает глаза. Взгляд у него сонный, болезненный, и Арсений замирает, словно пойманный с поличным преступник. — Я тебя убью, — хрипит Эд. Ему приходится сделать осторожный вдох и на мгновение прикрыть глаза, словно каждое следующее слово стоит невероятных усилий. — Если не вернёшься. Эд бегло касается его пальцев своими, прежде чем неспокойный сон забирает его обратно, и Арсений едва удерживается, чтобы не пройтись подушечками по выученным наизусть татуировкам, которые так любят раскрашивать дети общины — единственные, с кем Выграновский ещё не успел здесь поругаться. Арсений оставляет Эда за высоким забором, поудобнее перехватывая полупустой рюкзак, и командует своему небольшому отряду шагать вперёд. Если им повезёт, они управятся меньше, чем за сутки. * Им не везёт. Не то чтобы катастрофически, но — не везёт уже на пути обратно к общине. Арсений всё никак не привыкнет говорить «домой». Полчище ходячих оккупировало небольшой городок с красивыми домиками — раньше Попов любил такие места за отсутствие на пути любых туристических маршрутов. По всей видимости ни разу не затронутый войной город столетиями стоял на своём месте, изредка принимая незадачливых гостей, гонящихся за тишиной. Маленькие антикварные лавочки, никому не известные местные марки одежды, некрасивая, но удобная обувь в витринах, закрытые по воскресениям продуктовые и аптеки, один-единственный музей — билеты почти бесплатно, — всё это теперь было испачкано руками мертвяков, гонящихся за своей добычей. Несколько месяцев назад Арсений с Эдом облазили этот город вдоль и поперёк, и сейчас Попов думает, что они успели. Походить по пустующему теперь музею, стараясь не ступать на разбитое стекло витрин под ногами. Проверить склады аптек и вытащить все лекарства, срок годности которых истёк не больше года назад. Найти одинокую лавочку в микроскопическом парке, и, стерев слой грязи, прочитать чужие послания на чужом языке. Вытащить из какого-то магазина целую пачку фломастеров, чтобы принести детям в общину. Налюбоваться на уцелевшие фасады маленьких, словно игрушечных или пряничных домиков. В ближайшее время им сюда не вернуться. Арсений ведёт свою группу в обход, через огромное поле, и запрещает людям разговаривать: ветер несёт голоса далеко, а у ходячих хороший слух — лучше, чем у детей с завязанными глазами. На много миль вокруг нет ничего, кроме разросшегося рапса, заброшенных деревянных домиков и ветряков, половина из которых потеряла свои винты ещё в первые несколько лет после всемирной катастрофы. Теперь лопасти, некрасиво распластавшись по земле осьминожьими щупальцами, неслышно ржавеют под шквалом дождей и выцветают под палящим солнцем — Арсений бы подошёл к ним поближе, чтобы рассмотреть, а Эд бы пнул один из таких ногой. Гул разнёсся бы по всей округе — пришлось бы бежать. После того, как их приняли в общине, Выграновский снова перестал думать, прежде чем делать. Солнце слепит Арсению глаза, и он надвигает на нос найденные в том же городке солнцезащитные очки — правое стекло треснуто, но за зеленоватым оттенком проще смотреть на окружающий мир. Оценивая съестные запасы и выносливость своей группы, Арс решает всё же не срезать дорогу через лес, а пройти полями — так выше вероятность увидеть мертвяков, которые зачастили собираться в стада. Может, оно и к лучшему. Может, однажды кто-нибудь подожжёт их всех одной-единственной спичкой, — и тогда всё вернётся на круги своя. Может, люди когда-нибудь поймут, что прежний уклад жизни уже не подлежит восстановлению. Арсений щурится на солнце и надеется, что Эд не станет делать поспешных выводов, а лучше вообще проспит все дни до его появления у стен общины. * Эд бледный и худой, как Смерть из какой-то книжки, которую Арсений читал целую жизнь назад. Он упирается острыми лопатками в камень стены и дышит через рот, едва стоит на ногах, но смотрит так, словно готов надрать Арсу зад в любую секунду. На нём только майка и сваливающиеся с него шорты, и ветер в апреле ещё не настолько тёплый, чтобы такое носить. У Арсения за спиной целый рюкзак лекарств, и ещё несколько блистеров спрятаны во внутренний карман форменной куртки — на случай, если остальное заберут. Арсений отдаёт рюкзак кому-то из медиков, не слушая благодарности, и идёт прямиком к Эду. — Я собирался тебя искать, — Эд всё ещё хрипит, глаза всё такие же красные, а губы — потрескавшиеся. — Почти ушёл. — В таком виде? — Да мне похуй. — Тебя бы не пустила охрана. — Пустила бы, — Эд улыбается, и прикрывает глаза, стоит Арсению шагнуть ближе, — я им не нравлюсь. — Зато я нравлюсь, и все знают, что мне нравишься ты. Эд жмётся к Арсению, как кот к грелке, хотя сам до сих пор горячий, и сцепляет руки у него за спиной. От Арса пахнет потом, кровью и железом — Эд морщится, потому что успел отвыкнуть. От ходячих — не от Арсения. — Идём, — бормочет Арс. — Ты еле стоишь. Эд кивает, чувствуя, как на него волнами накатывает усталость: нервное напряжение сваливается с него, оставляя после себя истощённость, и не обращать внимание на собственное физическое состояние становится гораздо сложнее, когда есть, на чьи плечи можно опереться. Совсем размяк, невесело думает Эд, когда Арсений едва ли не волоком дотаскивает его до их комнаты. Не говорит ни слова, пока тот выдавливает таблетки жаропонижающего из блистера, а потом суёт в рот какой-то ядрёный леденец для горла — Эду кажется, ему пробивает и нос, и даже уши. Слезятся глаза. Арсению нужно в душ и в медпункт на привычный после рейдов осмотр — это всё займёт минут сорок, за которые Эд, укутавшись в тонкое одеяло, однозначно вырубится. Он этого не хочет, ровно как не хочет разводить драму на пустом месте, поэтому тихо и неуклюже просит: — Не тормози там. Не пытается схватить Арсения за руки и не уговаривает остаться, поэтому Попов не обещает скоро вернуться, молча выходя из комнаты. Эд и рад бы пребывать в сознании, но химия внутри действует, пожалуй, даже слишком хорошо. Белый шум отступает, дышать становится чуть легче, и его вырубает раньше, чем Выграновский привычно перечисляет половину своих любимых треков в голове. * Горячее дыхание Эда щекочет шею, — его температура плавно спадает, но всё ещё даёт о себе знать, и Арсений надеется, что Выграновский спит и видит десятый сон. Надеется, конечно, зря: Эд говорит, задевая сухими губами тёплую кожу, и Арс откладывает какую-то детскую книжку, которую читал до этого, в сторону. — Если бы ты сдох, — романтично начинает Эд, — меня бы здесь сожрали с потрохами. Отчасти это правда: Выграновский успел серьёзно повздорить с местной учительницей едва ли не в первый день прибытия, а она оказалась влиятельнее, чем все ожидали — и вот, теперь все вокруг смотрят на Эда косо, словно своей внешностью или грубым голосом он может причинить кому-то вред. Эд, вспоминая подростковые годы, хорохорится, показывает всем средние пальцы и, видимо, назло не собирается сторониться детей. Эд приносит им краски и фломастеры. Эд терпит, когда дети один за другим раскрашивают его татуировки. Эд треплет по волосам белокурую девочку с грязными розовыми резиночками и чувствует себя просто превосходно. Они с Арсением часто уходят в рейды и каким-то шестым чувством непременно угадывают, где и что можно раздобыть, поэтому поведение Выграновского — простительно. А ещё потому что Арсений, оказывается, до сих пор не потерял умение нравиться всем подряд, чем он и пользуется без зазрения совести. Совесть — какая глупая мера поступков в такое время. Арсений ничего не отвечает, только прижимается губами к горячему виску и прикрывает глаза. От Эда теперь пахнет лекарствами и каким-то травяным чаем, и это гораздо лучше, чем несколько дней назад. — Тебе бы понравились ветряки, — отстранённо бормочет Арсений Эду в висок. — Там есть несколько сохранившихся, зрелище то ещё. Никогда не задумывался, насколько они на самом деле огромные. — Часто бывал в Европе раньше? Арсений ходит по краю, но так и не ныряет в прошлое — улыбается только мимолётно. — Доводилось. Эд ёрзает в его руках и приподнимается на локтях: взъерошенный, всё ещё чересчур бледный, но смотреть на него уже не так страшно, да и голос хрипит лишь самую малость сильнее, чем Арсений привык. Выграновский порывается спросить ещё, но, уже разомкнув губы, находит во взгляде Арсения что-то, что его останавливает. Они так и застывают, смотря друг другу в глаза, и Арсу немного душно от жара чужого тела. Температура здесь у Эда, а щёки горят почему-то не у него. Болезненный блеск в чужих глазах сменяется хитрым, и Арсений не успевает уловить, когда именно Эд решает, что втянуть его в поцелуй — замечательная идея. Фонарик, лежащий на тумбочке и тускло освещающий комнату, почти падает на пол, когда Арсений окончательно откладывает книгу. Им нечасто выдаётся шанс немного помедлить наедине друг с другом, но ближайшие два дня Эд на официальном больничном, а у Арсения завтра выходной после длительной вылазки, — поэтому никто никуда не торопится. Арс медленно целует сухие губы, его пальцы греет кожа чужой щеки, и он совсем не напирает, только послушно откидывается на подушку, когда Эд решает поцеловать его подбородок, скулу, шею — и снова смотрит в глаза. В своих лихорадочных кошмарах Эд видел прошлую жизнь: шумные выступления, скандирующую его псевдоним толпу, родственников, друзей и фанатов, — и Выграновский просыпался с гудящей головой и писком в ушах, но всегда отчётливо понимал, что во снах нет Арсения. Прошлое не пугало, пугало отсутствие настоящего, — и сейчас, когда это самое настоящее лежит перед ним, когда его можно потрогать, ощутить сердцебиение под ладонью, пройтись кончиками пальцев по тёплой коже, поймать губами чуть сбитое дыхание, — Эд решает, что его конец света позади. Он слизывает ещё один короткий поцелуй с чужих губ, и, отстраняясь, шепчет короткое, но уверенное: — Хочу. Арсений хмурит брови. — Ты болеешь, — бормочет он. — Да, — легко соглашается Эд и, наклоняясь, почти сталкивается с ним носами. — Поэтому ты будешь осторожен. Выграновский ловит чужую усмешку и сам ложится рядом с Арсением, вынуждая того поменяться с ним местами. Он прикрывает глаза, стоит Арсению к нему наклониться, и это слишком доверительный жест, чтобы Попов позволил себе не запомнить эту картину. Он осторожно целует Эда в нос и в лоб. Эд смешливо щурится. — Как покойника. — Язык за такие слова откушу, — тихо, словно есть кому их подслушивать, говорит Арс. — У тебя всё еще температура. Эд тянет ладони к чужим бокам и аккуратно сдвигает просторную футболку, оголяя поясницу, задевая подушечками пальцев кожу, — Арсений покрывается мурашками от этого бесхитростного действия, и Эд улыбается. — И болит голова, — Выграновский осторожно сгибает левую ногу, его колено упирается Арсению чуть ниже пояса; он повторяет движение дважды и уточняет: — Это проблема? В голове и правда туман, и боль пульсирует в шее и затылке, но он больше не мёрзнет и не видит ни одну из реальностей, в которой нет Арсения — значит, всё в порядке. Вместо ответа Попов улыбается и тянется к тумбочке, чтобы выключить фонарь, но Эд перехватывает его руку, цепляя пальцами запястье, и просит: — Оставь. Хочу тебя видеть. Тогда Арсений наклоняется ниже к нему, коротко целует губы и щёку, прихватывает губами мочку уха, спускается ниже, прижимаясь к темнеющим татуировкам — кожа на шее кажется ещё горячее, и Попов старается отбросить мысли о чужой температуре и не отвлекаться. Эд снова недвусмысленно сгибает ногу в колене и тут же заходится в кашле. Арс отстраняется. — Извини, — бормочет Выграновский. — Это я не контролирую. — Это, видимо, тоже, — усмехается Арсений, смотря вниз. Эд хочет съязвить, но не успевает — Арс снова его целует, в этот раз куда увереннее, чем в предыдущий, словно решился, наконец, зайти немного дальше, чем планировал изначально. Он плавно снимает с Эда тонкую футболку, касается губами линий татуировок, чувствуя, как чужие пальцы невесомо проходятся по его спине. Выграновский медленно выдыхает, подаваясь бёдрами вверх, и Арсений просит: — Не торопись. Эд послушно кивает, его глаза блестят и неотрывно следят за движениями Арсения: за его губами, на ласку которых непременно нужно податься, за его пальцами, которые знают, где и как надо погладить и надавить, чтобы было хорошо и чтобы все мысли разом покинули тяжёлую больную голову, оставив после себя только туман. Эд прикрывает глаза и сводит брови, когда Арсений прикусывает кожу у самой кромки штанов, а потом снова возвращается к шее. Арсения на Эде много: его прикосновения остаются на нём, словно мазки краски, а рисунки на теле подстраиваются — зашифрованные буквы на лице становятся первыми тремя буквами его имени, корона на впалом животе, над которой Арсений так смеялся в первый раз, — теперь тоже принадлежит ему, потому что даже в условиях, когда нужно не жить, а выживать, Попов держит нос чуть выше, чем все остальные. Трезубец на подбородке Эда колется чужой щетиной, и он немного наклоняет голову, не в силах отказать себе в краже ещё одного поцелуя. Эд не чувствует себя возбуждённым, но ему хорошо — не так, как обычно бывает во время секса. Он чувствует себя защищённым: Арсений нависает над ним, закрывая свет, дверь их комнаты закрыта на ключ, лекарства лежат в тумбочке. Община огорожена высокими крепкими стенами, у которых дежурят дозорные. Эд в безопасности, и ему не нужно никуда бежать, и Арсению не нужно тоже — поэтому он так медлит, поэтому Эд позволяет себе шумно выдыхать и закрывать глаза каждый раз, когда думает, что Арс сегодня обращается с ним слишком трепетно. Эд не может придумать ни времени, ни места лучше для нежности, поэтому снова берёт лицо Арсения в свои нагретые ладони и гладит скулы большими пальцами. — Ты красивый, — решает всё-таки сказать Эд. — Хочу на тебя смотреть, Арсений. — Тогда смотри, — просто соглашается Попов. Они улыбаются друг другу, и Арсений ныряет вниз, тянет подушку под худые бёдра, осторожно снимает с Эда штаны сразу вместе с бельём, и целует ноги: от косточки до самой коленки, прикрывает глаза со своими длиннющими пушистыми ресницами, дышит размеренно, и Выграновскому невыносимо — он облизывает сухие из-за болезни губы и отводит взгляд, когда Арсений мелко покусывает его бедро. Хочется приложить руки к горящим щекам, и так Эд себя чувствовал не просто редко — никогда, наверное. Точно ни разу за те годы, что он ещё помнит: ни на одну из своих влюблённостей он так не реагировал. На него — да, но он — нет. Не хочется даже вспоминать всё, что было «до»: то время кажется теперь совсем далёким и каким-то не настоящим, не живым — а так ведь и есть. Всё прошлое мертво, а в моменте Эд мычит, потому что Арсений заставляет его согнуть колени и широко лижет сгиб бедра. Что происходит дальше, Выграновский помнит смутно: дыхание у него хрипит, грудь горит, словно на ней прямо сейчас выбивают новую татуировку, а Арсений подтягивает Эда к себе и лижет между ягодицами, поглаживая напряжённые мышцы живота. Эд тянет его имя сипло, охуевше, и зачем-то чувствует стыд — он остаётся отпечатками на щеках и на подрагивающих пальцах, пока Выграновский комкает в ладони тонкое одеяло. — Арсений, — зовёт он ещё раз, и Попов отстраняется — губы покрасневшие, взгляд отрешённый. — Блядь… Эд откидывается обратно на подушки, и Арсений продолжает: вылизывает его долго, изредка касаясь члена, и Выграновский чувствует, как дрожат ноги, и локтем закрывает глаза, находясь на грани отключки. Арсений чувствует и это, снова целует его ноги, приподнимается и осторожно прихватывает зубец короны, набитой на животе, и Эд снова может на него смотреть, пусть и не понимает уже ничего. Тишина обволакивает их даже слишком надёжно, и кажется, что они провели в спальне уже несколько часов. Возможно, Эд наконец провалился в свой личный ад, но если он выглядит так — Выграновский не против. Арсений открывает один из ящиков — они с Эдом ржали часа полтора, когда нашли у какого-то извращенца в кузове целый, блядь, склад смазки и презервативов, — и кладёт тюбик на кровать. Он целует Эда долго, словно вообще забыл, чем собирался заниматься, и Выграновский немного приходит в себя — даже благодарен за эту сомнительную передышку. Гладит Арсения по щекам, когда тот отстраняется, и усмехается чему-то, смотрит по-доброму, Попов раньше и не подумал бы, что Эд так умеет. Теперь знает — давно уже, честно говоря, но сейчас это наконец запоминается. Арсений двигается в нём медленно, и Эд его за это ненавидел бы, если бы были силы. Он шумно дышит ртом — потому что нос забит, — тянет к Арсению руки, хаотично оставляя касания по всему телу, и в конце концов упирается пятками в чужую поясницу, впервые за вечер смотрит требовательно, и Арсений ему улыбается ярко — а это запрещённый приём. Эд зажмуривает глаза, от увиденной картины всё внутри переворачивается — Выграновский и не знал, что он визуал до такой вот степени. — Ты же хотел смотреть, — выдыхает Арсений, немного ускоряясь. Теперь Эд глядит из-под ресниц. — Иди нахуй. Арсений, чувствуя, что его вот-вот накроет, ускоряет темп до приличного, и говорить Эд больше не в состоянии — постанывает только коротко, низко, хрипло, и Арс уже не так сильно ненавидит его болезнь. В ушах нарастает белый шум, и у Арсения примерно ноль аргументов не дать себе соскользнуть. Эд под ним мечется тоже, отворачивает голову: мышцы шеи напряжены, глаза прикрыты, руки за головой ищут не существующую спинку кровати. Красивый, вообще ничего не соображающий, распятый — личная мессия Арсения. Эду хватает пары движений рукой, чтобы кончить мгновением позже, и они оба шумно дышат, когда Арсений ложится рядом, и мурашки бегут по телу вслед за чужими пальцами. Взгляд у Эда совсем осоловевший, и улыбается он сонно, обессиленно. Арсений понимает: стоит щёлкнуть кнопкой на фонаре, и он моментально отключится. Оно, может, и к лучшему — хоть выспится, а сон, говорят, всё лечит. В темноте Арс притягивает его ближе к себе, и Эд окончательно расслабляется в чужих руках, позволяет целовать лицо, даже не морщится — нет сил. Бормочет: — Я тебя убью, но завтра. — Да-да. Обязательно убьёшь. Ночью Эд сопит, но спит спокойно, и Арсений тоже не просыпается ни разу до самого утра. Впервые за долгое время их никто не будит. * Арсений оказался прав: Эд действительно охренел от вида покорёженных ветряков, и смотрит на них, как шарящий в современном искусстве человек смотрит на кучу мусора посреди зала. — Охуеть. Арсений не уточняет, что именно его так поразило: он соврал бы, сказав, что у него самого дух не захватывает, когда он смотрит на эти рапсовые поля, выедающие зрение жёлтым цветом, и потускневшие останки ветряков. Из посторонних звуков есть только ветер, и они на вылазке вдвоём — в этот раз привычно. В том, что в итоге приходится бежать, Арс оказывается прав тоже: Эд всё-таки не удерживается и пинает железяку, и та жалобно отзывается гулом и скрипом так, что слышно, наверное, даже в общине. Времени ругаться у Арсения нет, он просто тянет Эда за рукав и бежит куда подальше, точно зная: они успеют. Где-то в груди теплится надежда, что мертвяков осталось не так и много, и когда-нибудь выжившие их всё-таки пересилят. Смотря на детей в общине, на людей, давно свыкшихся с положением дел, и на тех, кто каждую неделю на собраниях горит идеями, Арсений становится до глупого оптимистичен. Эд по этому поводу не высказывается, но остаётся рядом, и не болеет больше, видимо, исключительно ему назло. Такое положение дел Арсения вполне устраивает.