Сквозь тернии

      В лето, когда Иссиль Ла’Реми исполнилось шестнадцать, произошли сразу две вещи: она встретила Франса Эльмингтона, а папа влип в очередную сомнительную авантюру с артефактами. Он сам рассказал об этом за ужином, игриво улыбаясь жене и дочке, жестикулируя и талантливо копируя голоса и манеры «тех неотёсанных идиотов», с которыми ему пришлось иметь дело. Мама хранила ледяное молчание. Она всегда так выражала своё неодобрение похождениями отца.       Иссиль тоже пыталась хмуриться, но у неё никогда не получалось долго сердиться на папу. Он знал к ней подход. Вэриан с невозмутимым лицом вспоминал курьёзные случаи из своей жизни или скабрезные — часто весьма неприличные — анекдоты до тех пор, пока Иссиль не валялась под столом от хохота, а пылающая Астори не отсылала дочку спать.       В этот раз всё было по-другому: мама игнорировала колкие замечания отца и не поднимала взгляда, всецело поглощённая картофельной запеканкой. Иссиль начинала беспокоиться, как бы затянувшаяся тишина не вылилась в очередную ссору. Ссорились родители всегда быстро и тихо, если дочь была рядом.       А вот если нет…       Когда они думали, что их никто не видит, скандалы протекали совсем по-другому: мама говорила жёстко и рвано, а отец смеялся — причём чем злее он становился, тем громче хохотал. В память Иссиль чётко запал один из их споров. Они стояли во дворе; папин смех становился всё язвительнее и хлёстче, мама не двигалась, что-то сжимая в ладонях. Внезапно она вскинула руку — тишину прорезали пять выстрелов. Папа посерьёзнел, сжал губы, и стёкла в сарае треснули, осыпались мелкой крошкой.       Родители умели ссориться страшно и оглушительно.       — Моя ненаглядная, ты сегодня такая печальная. В чём дело?       Ехидство, засквозившее в отцовском голосе, заставило Иссиль насторожиться. Он всегда говорил таким тоном, когда хотел подразнить маму, и в его устах «ненаглядная», как и любое другое ласковое слово, всегда звучало откровенной насмешкой.       Астори тряхнула головой, и Иссиль увидела её глаза: в них теплился смех. Всё обошлось.       — Не волнуйся, радость моя, я замечательно себя чувствую. Так мило, что ты решил помыть посуду.       Она встала, погладила дочь по щеке и удалилась — с тихим достоинством. Вэриан заглянул в её тарелку — там на покрытом соусом дне было нацарапано: «В эту игру могут играть двое».       Отец рассмеялся — незлобиво, по-доброму.       — Вот почему я женился на твоей матери, — подмигнул он Иссиль. Из комнаты донеслось:       — Я думала, тебе просто нужен кто-то, чтобы стирать рубашки.       Иссиль улыбнулась: она обожала свою мать за мягкость, тактичность и превосходное чувство юмора и знала, что папа обожает её тоже. Хоть и не показывает этого. Иссиль уже привыкла к их причудливым отношениям, балансирующим на грани соперничества и слепого преклонения, и они не казались ей странными — напротив, полными непередаваемого очарования. В других семьях такого нет, там всё скучно и прозаично.       После ужина она отправилась к маме в гостиную, чтобы вместе почитать. Астори ждала её, полулежа на большом вишнёвом диване: кудрявые волосы ниспадали на шею и плечи, тёмно-карие зрачки улыбались, пальцы сжимали толстый том в хрустящей обложке. Иссиль уселась рядом.       — Что сегодня?       — «Лето из маргариток». Классика пантейской литературы.       Она сморщила носик, непонимающе глядя на мать:       — Никогда не слышала о нём.       — Ох, детка! — Мама притянула её к себе и обняла — Иссиль вдохнула родной запах манго. — Как же многого ты не знаешь… Я почитаю тебе.       Астори раскрыла книгу на первой странице, и Иссиль погрузилась в чудесный выдуманный мир неизвестного ей до сих пор автора. Мама читала негромко, чётко произнося каждое слово. Чарующий звук её голоса Иссиль помнила с детства, он завораживал теплотой и искренностью, пела ли мама колыбельные или отчитывала дочь за очередную шалость.       Но Астори умела говорить и совсем по-другому — хлёстко, ядовито, с жёсткой холодностью во взгляде и движениях, как в тот день, когда в Белые Ивы приехали неизвестные волшебники и потребовали отца. Иссиль было восемь; она забилась под кровать и тряслась, как испуганный кролик. Она видела ходившую по дому маму — маму с идеально прямой осанкой, твёрдой поступью и манерами королевы.       Сердито хлопнула дверь, и дом опустел, сник, стал похожим на сироту. Мать всегда умела окружить себя уютом и ощущением спокойствия — без неё стены и потолок выглядели странно чужими. Подождав с минуту, Иссиль вылезла из-под кровати и прильнула к окну. Страх за маму пересилил ужас перед незнакомцами.       Астори стояла далеко, у самых ворот в поместье, по пояс в сухой шелестящей траве. За оградой переминались с ноги на ногу горячие чистокровные жеребцы в дорогой сбруе — их всадники о чём-то спорили с мамой. Иссиль не слышала слов, но по лицам и жестам поняла: дело плохо. Она заёрзала на подоконнике и буквально прилипла к стеклу. О, только бы пронесло, только бы пронесло!.. Иссиль увидела, как гневно натянул поводья один из волшебников, как мама запрокинула голову, засмеявшись, а потом всё поглотила вспышка — яркая, будто солнце, и быстрая, словно молния.       В тот день Иссиль узнала, сколько силы скрыто в её ласковой любящей матери.       Вечером пришёл отец. Астори даже не взглянула на мужа, молча разложила еду, а после короткого ужина отослала Иссиль в свою комнату. Ясно: снова будут спорить. Иссиль, конечно, никуда не ушла, спряталась за дверью кухни и, приникнув ухом к прохладному дереву, принялась напряжённо ловить каждый звук. Говорили тихо.       — Клянусь, если это ещё раз повторится, Вэриан… Ты даже не представляешь, насколько… Что? Это я-то — старушка?.. Вышвырнула их вон, естественно… Ты не думаешь, ты никогда не думаешь…       Папа молчал, как показалось Иссиль. Она могла и ошибаться. Несколько минут не было слышно ничего, потом Астори всхлипнула, и Иссиль осторожно приотворила дверь: отец похлопывал по спине маму, которая то ли плакала, то ли смеялась у него на плече. Заметив дочь, Вэриан подмигнул ей, и окончательно успокоенная Иссиль побежала в спальню. Всё будет хорошо.       — Солнце? Ты не слушаешь?       Она подняла взгляд и увидела тёмные, светящиеся изнутри глаза матери.       — Прости, я немного…       — Ничего. Ничего, правда.       Астори так нежно потрепала дочь по голове, что Иссиль уже не сомневалась: мама не обижается. Мама вообще не умеет обижаться, разве только на папу, да и то чуть-чуть, для профилактики. Она чмокнула мать в щёку:       — Я пойду лягу?       — Иди, золотце. Доброй ночи.       Астори проводила дочь затуманенными глазами и закрыла руками лицо. Пора привыкнуть к этому. Её малышка никогда не поймёт, сколько значит для неё эта книга — та самая, которую она вместе с ребятами читала в их первое совместное лето… Непрошенные слёзы капнули на пожелтевшие от времени страницы.       Иссиль хорошо помнила, как впервые попробовала колдовать. Ей было одиннадцать или около того, и они с отцом только что вернулись с великолепной прогулки по озеру. Иссиль отлично провела время: болтала с цветами, перегибалась через борт лодки, чтобы цапнуть рыбёшек с блестящей чешуёй, плавала и умудрилась основательно запачкать новое платье. Папа хохотал и называл её «диким котёнком».       Домой они вернулись уже после обеда. Иссиль спрыгнула с отцовского седла и помчалась к матери, стоящей на пороге.       — Мама, мама, мы принесли тебе букет!       Внезапно улыбка исчезла с лица Астори, и оно исказилось отчаянным, нечеловеческим страхом, безмолвным ужасом, от которого кровь свёртывалась в жилах. Полдень летнего дня раскололся, в ушах зазвенел крик; Иссиль попыталась остановиться, но не смогла — тяжёлая, жестокая сила несла её вперёд, сдавливая в объятиях. Ноги и руки не слушались.       Она хотела закричать, но только открывала и закрывала рот, как высунутая из воды рыба. Что же будет, что же будет! Где мама и папа? Энергия наваливалась на неё непосильным грузом, сердце билось всё медленнее и медленнее, весь мир растворился, осталось лишь…       Серебро!       Манящее, отливающее лунным светом, чистое и радостное серебро! Вот в чём спасение! Иссиль напряглась, задёргалась и почувствовала, как сила холодит кончики пальцев и путается в чёрных волнистых волосах. В тот же миг две нити энергии — золотистая и металлическая — схватили её с разных сторон и вытянули от удушливого кокона. Свобода!       — Моя милая, ты в порядке?       — Смотри на меня, утёнок — сколько пальцев я показываю?       Иссиль качнулась, выдохнула: «Шесть», — и погрузилась во тьму. Её перенесли в дом и уложили — Астори подоткнула дочери одеяльце, поцеловала в лоб. Вэриан стоял рядом, скрестив руки на груди       — Это бы случилось, рано или поздно.       — Великолепное оправдание, — прошипела она, выходя на веранду и подставляя волосы и лицо тёплому луговому ветру.       — Я не оправдываюсь, и ты это знаешь.       Астори знала. Её бесила неспособность Вэриана признавать свои ошибки и просить прощения. Все нормальные люди делают так.       Но её муж не был нормальным — и в этом заключалась вся проблема.       — Если случилось раз, значит, повторится снова, — процедила она и повела плечами. — Я предупреждала, что так будет, но ты не слушал.       — Слушал. Садись, Астори. Я принёс чай.       — Какой чай, Вэриан? Ты… ты рехнулся? Моя девочка едва не погибла сегодня!.. Чай… Да ты просто бессердечный эгоист!       Он шевельнулся сзади — качнулся на полшага вперёд — но она услышала и обернулась. В гагатовых глазах мелькнула обида. Настоящая. Искренняя. Астори не заметила, что он позвал её по имени. Не заметила, что он заварил её любимый бергамотовый чай с лаймом, чей запах напоминал ей дядин одеколон. Она назвала его эгоистом. Она всегда будет считать его чудовищем, неспособным любить.       Астори поняла это за долю секунды и прижала ладонь к губам.       — О, прости… Я…       Как ужасно вышло! Она ведь поклялась, что не станет напоминать ему о том, каким он был… какими они были… Нельзя смотреть в будущее и оглядываться на прошлое одновременно. Это слишком больно.       — Прости меня.       Астори сжала его плечо и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала — легко и быстро, как обиженного ребёнка — а затем ткнулась в шею, в белый жёсткий воротник. Сильные ладони погладили её по спине.       — Чай остывает, — усмехнулся Вэриан в ухо. — И не бойся за Иссиль. Она наша дочь, она справится. Со временем научится управлять своей силой.       Но шли недели, незаметно складываясь в месяцы, а Иссиль обучалась невероятно медленно. Астори беспокоилась за неё. Вдруг она никогда не научиться жить с этим грузом? Вдруг останется энергетическим инвалидом? Астори не позволяла себе думать так и просто верила Вэриану, который улыбался и говорил, что всё пройдёт.       Она верила. И всё-таки ограничивала общение дочери с её силой.       Иссиль проснулась рано и долго лежала в постели, не разлепляя век. Как великолепно ничего не делать, слушать щебетание птиц на ветках раскидистой груши и вдыхать аппетитный запах маминых оладий, толстеньких, тающих на языке, с клубничным вареньем, или маслом, или шоколадом… Она зажмурилась — в животе заурчало. До смерти хотелось есть, а ведь если она сейчас хорошенько позавтракает, в неё ничего не влезет на приёме. А мама приготовила такие вкусности вчера!.. Нет, нельзя, чтобы они достались обжорам Тинтерфейнам.       Иссиль трясла головой до тех пор, пока мысли об оладьях и чае не выветрились окончательно. Она встала, прошлёпала ногами по полу и распахнула большое окно — в спальню ворвался свежий летний воздух. Погода отличная. Пикник пройдёт на ура, это главное.       Она переоделась и спустилась вниз, перепрыгивая через две ступеньки и напевая. Ей шестнадцать! Ей шестнадцать! Сердце рвалось в пляс, и Иссиль смеялась. Сегодня она будет так счастлива!       Внизу её встретил привычный голос диктора — вот уже много лет ни одно утро в семье Ла’Реми не обходилось без прослушивания новостей по радио. Эту традицию внесла мама. Она настояла на том, чтобы отец купил старенький радиоприёмник, починил его — Иссиль не понимала, кому вообще в их время понадобится такая рухлядь — и теперь часами просиживала около него, ловя пантейскую волну.       Иссиль часто видела, как мать откладывала вышивку или шитьё, шепча незнакомые названия или подпевая неизвестным песням, а её тёмно-карие лучистые глаза наполнялись слезами. Когда она спросила у папы, в чём дело, тот подхватил её на руки и сказал:       — Понимаешь, куколка, наша мама очень скучает… Ты бы скучала по Белым Ивам, если бы уехала?       Так Иссиль узнала, что дом её матери лежал неизмеримо далеко, в другой вселенной, за тысячи световых лет от Мальгафара.       Отец увидел её сияющие глаза и усмехнулся:       — Птичка моя, ты сверкаешь, словно новорождённая звезда. Сегодня праздник?       — О, папуля, брось, я ни за что не поверю, что ты забыл о моём дне рождения. — Она коснулась губами его щеки и, не в силах сдерживать переполнявшее её ликование, запрыгала по комнате.       — Иссиль Эссари Ла’Реми! — строго одёрнула её Астори, стараясь не выдать щекочущего рот смеха. — Что за невоспитанность! К нам скоро придут гости. Марш в спальню, я сейчас приду.       Вэриан закинул ногу на ногу.       — Ты с ней слишком строга, любовь моя.       — А ты снижаешь мой авторитет в глазах дочери, критикуя меня перед ней, любовь моя, — передразнила его Астори и показала язык. — Детка, ступай наверх. Можешь не завтракать, подожди пикника.       Иссиль посмотрела на родителей и поняла, что они жить друг без друга не могут. И от этой мысли сделалось так светло на душе, что она послушно помчалась в свою комнату.       Ближе к десяти начали стекаться гости. Важные, надменно-спесивые Роквейвы, жизнерадостные Тинтерфейны с шестью сыновьями и шестью дочерями, изысканные Уильборны, перечитавшие, кажется, все книги на свете. Намечался большой бал — первый бал в Белых Ивах со времён их основания. Мама не слишком жаловала светские приёмы с тех пор, как у них состоялся громкий разговор с папой, сути которого семилетняя Иссиль не до конца уловила.       — Ты не можешь мне запретить! — надрывно кричала Астори. Её глаза метали молнии, она была похожа на разъярённую тигрицу. Чуть более бледный, чем обычно, но всё так же вызывающе-спокойный папа сидел на диване.       — Я не запрещаю, — лениво ответил он. — Но ты понимаешь последствия, верно, моя бесценная?       — Последствия! О каких последствия может идти речь, если они… они все там будут!.. Мои мальчики!..       Иссиль увидела, как мама вся обмякла, сползла на пол и зарыдала. Отец кинулся к ней и заключил в долгие объятия, укачивая, как ребёнка.       — А сейчас мы вместе подумаем, хорошо, моя дорогая? Кричать легче, чем думать, но зато думать полезнее. Если ты появишься там, они всё узнают и найдут нас. Хочешь вернуться — возвращайся. Только скажи прямо. А если не хочешь… Ты знаешь ответ.       Астори перестала плакать и встала. Отец наблюдал за ней, и на его лице была написана такая тревога, какой Иссиль никогда не видела ни до того, ни после. Он дал ей самое ценное, что мог — право выбора. Он почти прямо сказал: «Ты можешь уйти, я тебя не держу». И Астори уйдёт, стоит ей лишь захотеть.       — Я редко меняю решения, — произнесла она чётко. — Я выбрала тебя, Вэриан, предпочла твоё общество всему остальному миру и… моему прошлому. Я всё поняла и никуда не поеду.       С того дня мама заперла себя в Белых Ивах и не покидала их четыре года, пока у Иссиль не проявилась сила. Через несколько дней после этого она вновь завела разговор о возвращении в свет.       — Моя дочь растёт, рано или поздно она заявит о себе. Мир услышит об Иссиль, но услышит не как о безродном даровании, а как о дочке Пятого Мастера, королевы Эклипса. Я обязана снова заняться своими прямыми обязанностями, Вэриан, и проложить Иссиль дорогу в высшее магическое общество.       — Гладко у тебя всё выходит, — заметил он, помешивая чай. — Скажи, девочка луны, ты хочешь вернуться ради неё или ради себя?       Астори подняла взгляд: он поймал её на крючок. Да, она ужасно скучала по прежней жизни, но никогда не заговорила бы об этом вновь, если бы не забота об Иссиль и её будущем.       — Ради нас обеих.       — Хорошо, — быстро сказал он. — Но на первый бал тебя поведу я. Завтра ночью приём у Роквейвов — я год за годом отклонял их приглашения, но раз такой случай… Мы их побесим.       — Мы? — изогнула бровь она. Вэриан притянул её за локоть.       — Конечно, жизнь моя. Ты обязана повеселиться со мной.       Астори рассмеялась и поцеловала его в лоб. Следующим вечером они отправились на бал: Вэриан — во фраке, Астори — в старом, но не потерявшем очарования бело-золотистом платье. Гости были ошарашены, чтобы не сказать шокированы их появлением впервые за много лет — начались пересуды, слухи и толки.       — О нас снова сплетничают, — шепнула она на ухо мужу в третьем туре танца. Он прижал её к себе.       — Ради Духов, когда нас это останавливало?       — Меня-то — постоянно, а вот тебя — ни разу.       Вэриан покружил её, и Астори увидела, что его губы смеются. Она улыбнулась в ответ и огляделась кругом: как же хорошо вновь танцевать на скользком паркете, ловить отражение света в громадных хрустальных люстрах, изящно раскланиваться, вести пустяковый разговор ни о чём, тот разговор, в котором глаза, руки и интонация значат больше слов, в котором сказано всё и не сказано ничего — этому разговору он великолепно обучилась за годы работы. Ей не хватало напряжённо-яркой жизни прежних лет, безумно не хватало.       — Ты довольна?       — О да, — живо кивнула она, и вдруг её расширенные от радости зрачки померкли, замутнённые нежданным воспоминанием. — Этот приём… Он похож на Большой Сайольский Бал в Опале… Ты помнишь его?       Они оба помнили. Тогда за окнами дворца струился мелкий снег, полноликая луна серебряным блюдом качалась на небосклоне, и сотканная из тепла и света зала вертелась в вихре дальстена и сальдвига. Астори плясала до полуночи. К середине вечера ноги уже не держали её, и она вышла на балкон, чтобы подышать и отдохнуть. Роскошная ночь опаляла плечи и шею морозом.       — Счастливого Сайоля.       Она обернулась: сзади стоял Вэриан. Астори приветствовала его мягкой улыбкой и жестом подозвала к себе. В конце концов, сегодня благословенный праздник щедрости и веселья; она не будет с ним ссориться, как бы отвратительно он себя ни вёл.       — Весёлого Сайоля, Вэриан. Какими судьбами?       — Я пришёл к тебе.       Она уселась на перила, подобрав платье. Снежинки таяли на волосах, жгли кожу мелкими поцелуями.       — Правда? Я рада снова видеть тебя, хотя, честно, не думала уже встретиться в уходящем году.       Вэриан шагнул вперёд и опустился на пол около неё. Металлические глаза беспокойно бегали.       — Я хочу кое о чём тебя спросить — прямо, без лишних прелюдий. — Он взял её за руку, и Астори ощутила лихорадочный холод его пальцев. — Не согласишься ли ты…       — Позволь я докончу, — с наигранным смехом перебила его она — в голову ударило хмельное веселье. — «Не согласишься ли ты уйти со мной?»       Ей показалось, что Вэриан побледнел. Он сильнее стиснул её ладонь и наклонился.       — Почти. Не согласишься ли ты выйти за меня?       Астори словно ударили, обрушили на голову ведро ледяной воды — она вздрогнула, оглушённая этим нелепым, странным предложением. Вэриан молчал, и его цепкий взгляд вбирал в себя её лицо до последней чёрточки, стараясь разгадать — или предугадать — её решение. Что произошло? Что случилось? Астори не могла понять. Она не отнимала своей безвольно повисшей руки, которую Вэриан прижимал к сердцу. Ради Мастера, в чём дело? Чего он хочет?       И вдруг до неё дошло.       — Нет, я… я не могу…       — Почему же? — резко спросил он. Астори сглотнула, привычно расправила плечи, и это придало ей сил. Она выдернула ладонь из его отчаянной хватки.       — Я не хочу.       — Вот как? Раньше у тебя были другие отговорки: муж, семья… Теперь они стали неактуальны?       Астори взглянула на него сверху вниз и закусила губу. Он бил по больному. Милых, драгоценных детей, негаснущий светоч её жизни оторвали от неё, отослали в далёкую школу, чтобы научить контролировать их способности, и в тот же миг сердце Астори разорвалось. Отношения с Джеем после этого сами собой сошли на нет — она отдалилась от него, а он любил жену слишком сильно, чтобы насильно удерживать рядом. Любовь, если она вообще когда-нибудь была, испарилась, осталась только тихая ненавязчивая дружба. Они развелись без ссор и скандалов, как добрые друзья.       Астори улыбнулась и тряхнула головой.       — Раньше ты мне такого не предлагал.       — Хватит. Я пришёл поговорить серьёзно.       Она напряглась, наблюдая за ним. Вэриан дотронулся до её локтя.       — Я не предлагал, потому что знал: ты не согласишься, не оставишь семью. А обычное… как бы помягче выразиться… сожительство тебе претит. Я готов был ждать до скончания времён, девочка, но я забыл, что ты не вечна. Времени слишком мало. Я ждал пятнадцать лет, Астори, и мог бы подождать ещё в сто раз дольше, но не желаю откладывать наше объяснение ни на секунду. Дорого каждое мгновение. Ты свободна; я примчался, как только узнал. Теперь я наконец могу просить тебя… стать моей женой.       Она почти не слышала, что он говорит — всё это представлялось сплошным непрерывным бредом. Вэриан, наверно, рехнулся или заболел; Астори едва сдержала желание дотронуться до его лба и проверить температуру. Что за чушь он несёт о вечности и мгновениях? Они оба сошли с ума, это не может быть правдой!       — Скажи мне, ты напился?       — О Астори! — Его глаза потемнели, и она отметила про себя, что он второй раз назвал её по имени. — Ответь: да или нет?       Астори осознала: шутки кончились, и ей отчего-то стало страшно.       — Нет, Вэриан. Как и прежде, нет.       Его щека нервно дёрнулась от напряжения, рот изогнулся в натянутой усмешке.       — Я ведь говорила, — спокойно продолжала она, — что мы не сможем быть счастливы. Я не люблю тебя, и ты меня не любишь. Я не доверяю тебе, а разве брак возможен без доверия? Ты не уважаешь меня — не спорь, пожалуйста — а семья строится на взаимоуважении. Мы слишком долго сражались по разные стороны баррикад, такое не стереть из памяти. Мы слишком разные, Вэриан.       — Противоположности притягиваются, — сказал он с тихим упорством. Астори рассмеялась.       — Кто научил тебя говорить такими банальностями?       — Когда я изрекал афоризмы, тебе это тоже не нравилось. Я не понимаю тебя.       Он заметил, как уголки её губ поползли вверх.       — Чему ты улыбаешься?       — Мы поменялись местами, Вэриан. Раньше я не могла тебя понять, а теперь ты пытаешься разгадать меня, как ребус.       — Действительно. — Его голос треснул. — Теперь смеёшься ты, а я прошу. Это возмездие, Астори. Над чувствами нельзя смеяться безнаказанно.       Щекочущее рот веселье схлынуло. Она подала ему руку:       — Прощай, Вэриан. Думаю, нам… лучше расстаться. Так надо. Уверена, ты забудешь меня и…       — Нет, — покачал он головой. — Такие, как ты, не забываются.       Астори склонилась для рукопожатия и внезапно очутилась в крепких объятиях Вэриана. Их губы встретились — по телу прошла волна бешеного огня, кровь вскипела и понеслась, будоража нервы, перед глазами всё завертелось, земля качнулась, как палуба корабля, и ушла из-под ног. Но Астори не собиралась поддаваться пугающе-приятному чувству, схватившему её за горло. Она не потеряет контроль над собой. Больше — никогда.       — Астори, пожалуйста, — раздалось над ухом. — Пожалуйста…       Она попыталась вырваться и поняла, что у неё не осталось больше причин отказывать, кроме упрямого и стойкого «не хочу». Где-то внутри прятался непонятный страх перед будущим, которое сулил Вэриан: Астори боялась менять свою жизнь и доверяться человеку, который спасал её столько же раз, сколько предавал.       — Отпусти немедленно, иначе я не стану церемониться.       — Послушай меня, просто… да послушай же! Ты не хочешь давать мне даже шанса. Я ведь смог сломать свою гордость и прийти к тебе, так почему ты не можешь хоть раз ответить «да»?       — Это не одно и то же, — прошипела Астори, но сопротивляться перестала. Ей подумалось, что она упускает единственную и, возможно, последнюю возможность крутануть штурвал и уплыть к новым берегам. Она застряла в настоящем, как в желе; после того, как двойняшек забрали, ничто не приносило радость: ни мальчики, ни работа, ни дядя с отцом. Может, если она… если она попробует… Нет, это глупости.       Но Вэриан уже прочитал её мысли и почувствовал, что начинает побеждать.       — Я покажу тебе то, чего ты никогда не видела… Новые миры, новое знание, новая сила… Ты создала реальность, в которой живёт Пантея, но ты ведь несчастлива в ней, верно? Хватит жить для других — я научу тебя жить для себя.       Астори краем разума понимала, что надо зажать уши и не слушать его оскорбительные, попирающие её гордость, но такие неумолимо-правильные слова, и всё же сидела и внимала ему, как послушная школьница — учителю. Вэриан снова гипнотизировал её. Она не заметила, как оказалась прижатой к его груди — в ушах отдавался только настойчивый стук сердца.       — Нас увидят.       — Пускай смотрят.       Астори сжала кулаки и отстранилась.       — Довольно, уходи. Ничего у нас не получится.       Вэриан окинул её взглядом — тёмно-карие глаза застыли, спина выпрямилась, губы твёрдо сжались: перед ним сидела не слабая женщина, а уверенная в своём могуществе королева. Такую Астори ему не уговорить.       — Подумай о наших детях, — вслепую ударил он. — Ведь у нас… у нас могли бы быть дети!       Астори замерла, уставившись в одну точку; слова дрожали металлическими шариками в голове. Малыши! Её малыши! Если бы снова почувствовать приятную тяжесть в руках, прижать их к себе, обнять, рассказать им сказки — её милым малюткам, которых у неё уже никто не отнимет! Астори посмотрела на окаменевшего в ожидании Вэриана. Джей уже не подарит ей детей, да она и не любит его настолько, чтобы хотеть этого. А вот Вэриан… Астори вспомнила об отпуске на мальгафарском побережье.       — Я согласна.       Все эти события пришли ей на ум, пока они ехали в экипаже домой. В ту ночь Астори разрушила карточный домик своей прежней жизни и принялась строить новый — вместе с Вэрианом. Она не жалела о сделанном, потому что не думала о нём. Это было бы невыносимо.       — Ты как-то помрачнел на балу, — сказала она уже в прихожей.       — Я? Неважно, девочка, неважно. Зато ты веселилась.       — О да, — склонила она голову. — Как тогда… Когда я ещё… Ладно, оставим.       Он привлёк её к себе и погладил по волосам.       — Боюсь, мне вечно придётся делить тебя с твоим прошлым.       — А ему — делить меня с тобой.       В темноте она увидела, как его губы дрогнули в улыбке, и в тот же миг Вэриан поцеловал её — жарко, душно, до потери сознания и надломленного свиста проколотых лёгких — он один умел так. Астори подалась вперёд; в горле закипал смех, но смеяться и целоваться одновременно было не очень удобно, поэтому он выбрала последнее. Включился свет.       — Мам, пап, вы почему так долго? — недовольно спросил детский голосок. — И что вы тут делаете?       Запыхавшийся Вэриан взлохматил волосы.       — Думаю, тебе лучше спросить об этом у твоей мамы, ласточка.       Она тихонько ущипнула его.       С того дня Астори начала часто появляться на приёмах — в сопровождении мужа или одна — вновь привыкала к течению света, училась улыбаться, когда надо, а не когда хочется, и чувствовала себя странно живой. Через месяц она впервые надолго уехала. Куда — не знал никто, кроме Вэриана, который хмуро слушал пантейские новости по радио.       Пятый Мастер вернулась!       Её появление произвело невиданный до сих пор фурор, и запланированные две недели превратились в два месяца. Вэриан ждал. Его жена слишком долго тосковала по дому и оставленным близким, ей надо насытиться ими, и она возвратится к нему и Иссиль. Обязательно.       И Астори, счастливая и оживлённая, возвратилась, чтобы через полгода исчезнуть вновь. Вэриан терпел. Она уходила и приходила — неизменно. Её звали прежние заботы, друзья и родные, это можно понять, самое главное, что она возвращается.       Но Вэриан не был дураком и сознавал — Астори возвращается не к нему, а к дочери.       Иссиль нечасто задумывалась над тем, куда время от времени пропадает её мать. Папа сказал: дела. Папе лучше знать, он не беспокоился, значит, не беспокоилась и Иссиль. К тому же это было так далеко, так туманно и расплывчато, а здесь, рядом, цвёл сад, и смеялись симпатичные юноши из имений по соседству, и лаяли псы, и лошади цокали копытами по гравию, и рыба плескалась в озёрах — к чему размышлять о том, чего понять не можешь, если вокруг струится целая жизнь: моргнёшь — и всё пропустишь!       Только раз она испытала на себе, что такое «мамины дела». Тогда отец гостил у Уильборнов, а мать готовила на кухне и беседовала с Иссиль. Вдруг Астори, что-то высмотрев в окне, оборвалась на полуслове, отложила полотенце и, наказав дочери не высовываться, убежала. Иссиль незаметно последовала за ней — её распирало не столько любопытство, сколько неясная тревога за маму.       Астори стояла у ворот, и Иссиль, прячась в высокой траве, подобралась ближе. Мать переговаривалась с кем-то через ограду — были слышны голоса трёх-четырёх мужчин. Кто эти люди и какое отношение они имеют к маме?       — Ты нужна нам, принцесса, даже не представляешь, как нужна.       Закипело зудящее раздражение — да как они смеют называть её строгую, полную достоинства маму «принцессой»?! К удивлению Иссиль, Астори нисколько не рассердилась, только с улыбкой потрепала наглеца по волосам.       — Ронни, я не могу. Не сегодня.       Сердце заныло от нежности в мамином голосе. К отцу она так никогда не обращалась.       — Мы понимаем, Астори, и тем не менее… — вмешался другой незнакомец в белом. — Они ведь на это и рассчитывают. Мы бы не обратились, если бы всё не было так плохо. Они говорят, что ты… кхм…       — Постарела, — перебил Ронни. Иссиль почувствовала, что начинает его ненавидеть. Сколько она себя помнила, мама оставалась такой же цветущей и полной сил — она ни капли не менялась.       — Неужели? — Астори рассмеялась коротким, отрывистым, злым смехом. — Боюсь, мне придётся затолкать эти слова им в глотку. Я с вами, только предупрежу дочь.       Иссиль не узнавала своей мягкой и ласковой матери в стоящей перед ней женщине. Она и двигалась, и смотрела, и говорила совсем по-другому — разве такое возможно? Ответ был налицо. Возможно.       Иссиль не хотелось думать об этом сейчас. У неё ведь день рождения, и гости уже прибыли! Барышни бродили по саду — парами или группами — иные хохотали в беседках вместе с кавалерами, но большая часть юношей сгрудилась вокруг Иссиль, сидящей на скамейке под яблоней. Она, без сомнения, была звездой этого пикника, как и любого другого приёма, на котором появлялась. Природа одарила её привлекательностью, мама привила хорошие манеры и отшлифовала душевные качества, папа научил смотреть прямо в глаза и не бояться глупцов — о да, Иссиль Ла’Реми стала ярчайшим сапфиром в короне округа Линбридж.       Астори не нравилось, что Вэриан слишком часто говорил дочери о её красоте. Тот лишь пожимал плечами.       — Она должна об этом знать. К чему притворная скромность и лицемерие?       Махнув на мужа рукой, она принялась втолковывать Иссиль, что внешность — не главное, что она, как обёртка или шелуха, со временем сотрётся, что годы уравнивают все лица и глаза, но душа с течением лет становится только лучше, подобно старому вину. В конце концов Иссиль перестала обращать внимание на комплименты вроде «ах, ваши чудные нежные ручки» или «ваше личико так прекрасно». Ну есть эти ручки и есть — к чему упоминать об этом по десять раз на дню? Астори трудилась как на каторге, развивая в дочке чуткость к чужому горю, милосердие, доброту и тактичность. Иссиль училась охотно, хотя порой в ней взбрыкивался неуёмный характер Вэриана — в такие минуты справиться с ней не мог никто, кроме такого же упрямого и невыносимого отца.       Иссиль кивала, пропуская лесть поклонников мимо ушей, улыбалась их шуткам и поглядывала на ворота, стараясь не выдать своего беспокойства. Она ждала особенного гостя, но он всё не появлялся.       Франс Эльмингтон ворвался в её жизнь неожиданно и без стука, как февральский ветер — такой же холодный и завораживающий. Она впервые встретила его в начале лета на приёме у Тинтерфейнов, где он, высокий, с гладко зачёсанными волосами и тонкими запястьями, приковывал к себе все взгляды. Его голос тёк, как мёд, глаза сверкали зимними звёздами, он был так обходителен и умён… Иссиль через три месяца исполнялось шестнадцать — как тут устоять! Она влюбилась.       Они танцевали всю ночь, и по дороге домой у Иссиль дрожали руки, а в животе что-то сладко ухало. Он заметил её, он заметил её! С ума можно сойти! Она так переволновалась, что отказалась от позднего ужина и всю ночь ворочалась, шепча его слова: «Завтра. На конной прогулке».       Они виделись почти ежедневно. Родители втайне не одобряли этой дружбы, хоть ничего не говорили вслух — не желали обидеть Иссиль и всколыхнуть в ней неприятные воспоминания. Однажды, год назад, за ней уже пытался ухаживать подозрительный тип, непонятно каким ветром занесённый в их края. Несмотря на юный возраст и скверную репутацию, у него были связи, так что семейству Ла’Реми волей-неволей пришлось его принять — Вэриан рвался отказать ему от дома и даже плюнуть с порога в лицо, но Астори не дала, опасаясь скандала. Молодчик принялся волочиться за Иссиль. По глупости она в то время ничего не понимала, зато мать и отец следили за ними со всё возрастающей тревогой.       Напряжение взорвалось слезами и всхлипываниями, когда тип осмелился сказать Иссиль что-то неприличное. Подробностей Астори тактично выяснять не стала, Вэриан — тем более: в таких ситуациях слово у него не расходилось с делом. Он вернулся поздно вечером; Астори, предчувствуя ответ, спросила, где он пропадал и что случилось с тем господином. Вэриан, закурив, ответил кратко:       — Разобрался.       Больше об этом никто не говорил. И вот теперь, когда всё устаканилось, вдруг появляется этот Франс и за какую-то жалкую неделю полностью очаровывает их дочурку! Астори тайно ревновала, и материнская безотчётная ревность мешалась в ней с не осознаваемой до конца тревогой, которую, как ни странно, разделял муж.       — Не нравится мне этот парень, — сказал Вэриан как-то вечером и отстранённо взглянул в окно. — Он слишком напоминает меня в молодости. У него такой взгляд… выпотрошенный, выжженный изнутри. Такие люди не приносят счастья.       Иссиль не обращала внимание на предостережения родителей: Франс такой замечательный, он просто не может причинить ей вред, ни за что на свете! Она мечтала о том времени, когда они поженятся, купят домик и у них всё будет как у мамы с папой — тепло, душевно, уютно. При мысли об этом хотелось петь.       Франс явился к середине пикника; Иссиль тотчас оставила навязчивых кавалеров и вышла навстречу ему. Они немного поболтали, обсудили присутствующих и отсутствующих, обменялись шутками — как положено добрым друзьям. Франс предложил ей руку, и Иссиль с замирающим сердцем последовала за ним в тенистую глубь сада.       — Я слышал, вы обладаете уникальными способностями, — промолвил он, когда она уселась на скрипучие качели. Иссиль замялась.       — Способностями? О чём вы?       — О, не смущайтесь — я имею в виду вашу необыкновенную магию. О ней судачат на каждом углу, и я… почёл бы за честь увидеть вас в деле. — Франс заметил выступивший на её щеках румянец. — Боюсь, моя просьба чересчур нескромна, прошу прощения.       — Нет, нет, — поспешно взмахнула руками она и окончательно смутилась. Страх вновь ощутить тяжкое иго силы и воспоминания о просьбах матери и отца не колдовать боролись в ней с желанием поразить Франса, заставить восхищаться ею. Если она всего-навсего чуть-чуть наведёт чары… один разочек… ничего ведь не будет, верно? Иссиль уверяла себя, что нет. А Франс наверняка упадёт к её ногам после такого! Это соображение бесцеремонно отодвинуло логику на задний план, и она решилась.       — Хорошо. Отойдите немного, я покажу.       «Только бы мама не узнала», — мысленно взмолилась Иссиль и начала. Медленно, осторожно, то и дело оглядываясь через плечо, она плела тончайшее серебряное кружево, рассыпавшееся паутиной в застывшем воздухе — отражения дрожали на траве, каплями росы стекая с колокольчиков и ромашек. Веко дёргалось от нервов, вены на шее вздулись, став ещё синее; Иссиль вся напряглась, удерживая энергию на поводке. В крови дурманом вставало волшебство — она чувствовала его каждым волосом. Древнее, как мир, вечное, как смерть. Неистовое и оглушительное. Вселенная натянулась, оплела пространство лунно-блестящими нитями. Иссиль пьянела — сила переполняла её. О, за это блаженство слияния со своей магией можно продать душу!       — Доченька! Доченька, ты где?!       Надсадный крик звякнул в ушах, доходя, как через толстый слой ваты.       — Медвежонок! Крошка моя, ты где?       Папа. Мама. Иссиль покачнулась, как в бреду, и упала — долго, долго, очень долго… и так далеко… Малиново-синие круги поплыли перед глазами, чьи-то спасительно-сильные руки встряхнули её за плечи.       — Детка, не бойся, я здесь, папа с тобой… Ты нырнула глубоко, дурочка, не надо было, но ничего… Мы справимся… Слушай меня, иди на мой голос… Иссиль! Иссиль!       Она не понимала, не понимала — только круги, и глаза, много глаз, целая сотня, и ещё когти, и тень на груди — где она? что с ней? кто её зовёт? — и плавники, и впавшие веки, и рыбьи водянистые зрачки… Мелькнуло и пропало бледное лицо Франса, завертелось в безумной пляске, кануло в водоворот кошмаров… Мама? Мама, это ты?

***

      На третий день после похорон Иссиль, когда все соболезнующие разъехались, Астори и Вэриан остались в безжизненном доме в полном одиночестве — один на один с утратой, один на один друг с другом. Он сидел в глубоком кресле, и Астори бездумно замечала, как он изменился — осунулся, побледнел. Она откупорила бутылку крепкого, выдержанного торика; в глазах мужа засквозил упрёк.       — Не надо…       — Надо. — Астори махом опрокинула стакан. Горло запершило. — Мне надо.       Они помолчали: Вэриан смотрела в дальний угол гостиной, Астори раздумывала над тем, как же ему сказать о своём решении. Они ведь вообще почти не говорили с того дня, как… с того дня. Астори проглотила горький комок — начать эту беседу необходимо, как бы ей ни было тяжело. Она вспорет свежую рану, чтобы потом не рвать швы.       — Я должна кое о чём с тобой… поговорить. — Тишина, только металлические зрачки напряжённо сузились. Мастер, дай ей сил. — Вэриан, нам… лучше распрощаться. Я всё взвесила, так надо, по-другому не выйдет.       — Почему?       Вопрос камнем упал на сердце, и Астори выпрямилась, не давая себе согнуться под грузом новой ноши.       — Ты прекрасно понимаешь, почему. Наше супружество было ошибкой от начала и до конца, мы оба знали это, но посчитали, что сумеем притереться, поладить… Жестокая ошибка. Вэриан, я предупреждала: мы слишком разные, нам не по пути, но ты не слушал. Никогда не слушал. Мы попытались — не получилось. Давай расстанемся друзьями, я умоляю тебя.       Он встал; Астори не шевелилась, её сухие глаза ловили каждое движение. Вэриан опустился на колени у её кресла, неверяще покачал головой:       — Нет, нет, это не ты, милая, это горе говорит твоими губами. Мы потеряли Иссиль, но ведь… у нас могут быть ещё дети… Прошу тебя, не надо…       — Не проси, — тихо оборвала она, глядя в сторону. — Вэриан, Иссиль была клеем, который не давал нашему браку рассыпаться, но если ваза безнадёжно разбита, не поможет даже супер-клей.       — О, я знал это! — Вэриан схватил её руку, прижался к ней лбом. — Все эти годы ты… любила её, только её, а не меня. Я чувствовал, я даже… ревновал, но… Ты никогда не говорила «наша дочь», но всегда — «моя». Ты возвращалась к ней, Астори, а не ко мне. Я всегда это знал и не успел сказать, как… как много ты значишь для меня!..       Она посмотрела на него, и в ней шевельнулась жалость — к ним обоим. Ей-то лучше всех было известно, как тяжело Вэриану даются признания: он боялся их, считал, что они делают его слабее. Только отчаяние и безысходное горе могли его на такое толкнуть.       — Ты дурак, — устало прошептала Астори, и он в удивлении поднял голову. — Ты безнадёжный дурак, если так ничего и не понял. Я возвращалась к тебе. Неужели ты думаешь, что я жила бы с тобой ради одной Иссиль? Неужели ты так плохо меня знаешь? О нет, Вэриан, мне всегда был дорог ты и всё, что ты делаешь, но… Наверно, я была порядочной дурой, раз не дала тебе это понять. А теперь уже слишком поздно.       От безучастия и отстранённости в её тоне по спине Вэриана пробежал холодок, и тут он увидел её взгляд — пустой, как у кукол.       — Не поздно, дорогая, не поздно, мы…       — Хватит. Это бесполезно. Ты всё такой же, Вэриан, ты не меняешься, а я старею. Снаружи этого не видно, но я-то чувствую. Все мои друзья уже седые. Дядя умер, а отец… — Её глаза заволоклись пеленой. — Ему недолго осталось. Я хочу увидеть его перед концом и попросить прощения. Мы заигрались, Вэриан; попытались обмануть время, смерть и самих себя — такое не прощается. Пришло — как ты тогда сказал? — возмездие. Хорошее слово.       Он осознал, что теряет её. Астори встала, высвободила руку и направилась к двери — величаво-изломанной походкой.       — Дорогая, пожалуйста, мы…       — Если в тебе осталась хоть капля чувства ко мне, замолчи. Я потеряла слишком много детей, Вэриан. Не хочу больше никого терять.       Она дотронулась до дверной ручки. Вэриан приподнялся, крикнул вслед, почти ослепнув от безысходности:       — Я тебя люблю!       Астори замерла на мгновение — впервые она услышала от него эти слова; кажется, она ждала их с той памятной встречи во дворце посреди леса, и вот наконец они произнесены. Вэриан сложил оружие. Она победила. Но внутри, в выгоревшей иссохшей душе ничего не отозвалось — только прощально тенькнула слабая струна.       — Я тоже тебя любила, — сказала она и вышла.