До встречи в Петербурге

Четкие, ровные шаги раздаются по ночной улице. Человек идет уверенной, твердой поступью, а удары трости о булыжники мостовой словно отстукивают какой-то ритм. Человек останавливается перед домом, поднимается по невысокому крыльцу и свободную от трости руку опускает в карман темного пальто, достает ключи и отворяет дверь, после чего заходит внутрь. В коридоре не горит свет, его никто не ждет, но это не останавливает мужчину. Он таким же твердым, четким шагом проходит несколько комнат и входит в дальнюю, прикрывая за собой дверь. Николай дремлет прямо на письменном столе, пачка бумаги заменяет ему подушку. Рукава его рубахи потемнели от чернильных пятен. Сквозь сон Николай ежится от холода, пряча озябшие ноги под стул. Ночной посетитель молча приближается к спящему, несколько минут пристально разглядывает его лицо при свете маленького огарка свечи, а затем задувает и его, после чего осторожно поднимает Гоголя и относит в постель. Снимает сапоги, жилет, поправляет под головой подушку, потом медленно, нежно проводит кончиками пальцев по бледному, осунувшемуся лицу и накрывает юношу одеялом. Николай сквозь сон довольно улыбается, инстинктивно тянется руками к гостю, нащупывает его руку и сжимает пальцами: — Яков Петрович… — Я, Коленька, спите. — Вы же умерли. — Так оно и есть, но вы меня оживили. И выполнили мое самое большое желание — нашли-таки бессмертие. Николай копошится, открывает глаза, несколько секунд пытается в полной темноте увидеть сидящего перед ним человека. — Это правда вы? — Я. — Зачем вы пришли? — А как я мог не прийти после всего, что вы для меня сделали? Вы сняли проклятье. — Но для этого нужно было… — Именно это вы и сделали. Только этим и можно было меня спасти. Как вы не понимаете, голубчик, любовь — величайшее чудо на свете. И вы оказались еще и потрясающие талантливым человеком. Ваш дар любить спас меня. Спас мне жизнь. Николай несколько минут молчит, словно обдумывая услышанное, потом на ощупь тянется руками к Гуро, в темноте не видно его лица. Кончики пальцев касаются кожи, Яков не отстраняется даже когда Николай пододвигается ближе к нему. Руки скользят вдоль шеи и крепких плеч, а затем он без единого звука прижимается лбом к груди Якова и замирает. — Значит, не злитесь на меня более, Николенька? — Нет, — глухо отзывается Гоголь, — ну, почти… Утром позлюсь. А сейчас мне очень хочется спать. — Спите, голубчик, я пойду, не буду вас тревожить. — Нет, — Николай мотает головой, и хотя Яков этого не видит, с обидой поджимает губы, — раз уж пришли, оставайтесь. — У вас негде переночевать, голубчик, — усмехается Гуро. — Ну почему же, — Николай усмехается в темноте, пихает за спину Якова подушку, а сам кладет голову ему на колени и накрывается одеялом, — вот теперь можно спать. — Вам-то удобно, а каково мне? — Гуро специально старается придать голосу строгость, но сам не может сдержать улыбки, зарываясь пальцами в спутанные пряди волос. — А вы не вздумайте никуда уходить. Не забывайте, утром я буду на ва-ас… — Николай зевает и обхватывает Якова одной рукой, — злиться. — Хорошо, что утро еще не скоро, — шепотом отвечает Яков, наклоняясь и целуя задремавшего юношу в висок, а потом ложится рядом, притянув Николая к себе.